Пленница (шейха)

Глава 8. Ночь в пустыне

Это произошло через три дня после приема. Фатима вошла в комнату Анастасии до рассвета и молча положила на кровать не рабочий тавб, а одежду из мягкой, плотной ткани песочного цвета – практичные шаровары, длинную рубаху и платок для головы. Рядом – простые кожаные сандалии.

– Одевайся. «Быстро», — сказала она, и в ее голосе не было обычной сухости, а была тревога. – Ты едешь со шейхом.

Сердце Анастасии упало. Вывоз в пустыню – идеальный способ избавиться от неугодной пленницы навсегда. Или передать ее Аль-Рашиду. Мысли метались, пока она натягивала непривычную одежду, пахнущую полынью и пылью дорог.

Во внутреннем дворе, в сизом предрассветном свете, ее ждали не стражи, а сам Тарик. Он был одет просто, как бедуин: темный дишдаш, плащ-абайя, перекинутый через плечо. У его пояса висел старый, изогнутый кинжал в простых ножнах. Рядом стояли два верблюда и один конь. Лицо его в полумраке было нечитаемо.

– Садись, – он кивнул на верблюда, которому держал повод один из слуг. – Мы возвращаемся к закату.

– Куда? – вырвалось у нее, голос дрожал.

– Там, где меньше ушей и глаз, – ответил он коротко, не глядя на нее, и сам ловко вскочил в седло коня.

Путь занял несколько часов. Солнце взошло, превратив пустыню в ослепительное, безжалостное марево. Верблюд мерно покачивался, мир вокруг был пуст и вечен: только песок, небо да редкие, выжженные солнцем скалы. Тишина была оглушительной. Ни шепота служанок, ни скрипа дверей, ни запаха ладана. Только ветер, шуршащий по песку, и скрип седел.

Они достигли небольшого оазиса к полудню. Несколько чахлых пальм, источник, пробивающийся из-под земли и образующий крошечное, мутное озерцо. Тарик спешился, отдал распоряжение слуге, который сразу занялся разведением костра и приготовлением чая, а сам удалился к скалам, чтобы совершить намаз.

Анастасия слезла с верблюда, онемевшие ноги едва держали ее. Она села в тени пальмы, глядя, как слуга – молчаливый, пожилой бедуин – ловко орудует у костра. Страх понемногу отступал, сменяясь изумлением. Их привезли сюда не для расправы. Но зачем?

Тарик вернулся, снял плащ и сел на расстеленный на песке коврик напротив костра, по другую сторону от Анастасии. Он молча принял от слуги маленькую чашку дымящегося чая и кивком отпустил его. Старик отошел к верблюдам, оставив их одних в кольце скал, под бескрайним небом.

– Пей, – сказал Тарик, протягивая ей вторую чашку. – В пустыне обезвоживание наступает быстро.

Она взяла чашку, обжигая пальцы. Горячий, горьковатый напиток обжег горло, но согрел изнутри.

– Почему я здесь? – спросила она наконец, глядя на его профиль, освещенный пламенем костра.

Он не ответил сразу, наблюдая, как танцуют языки пламени.

– Иногда стены давят, – сказал он тихо. – Даже если это стены твоего собственного дома. Здесь… проще дышать. И думать.

– Вы боитесь, что в стенах кто-то подслушает? – рискнула она предположить.

Уголок его губ дрогнул – не улыбка, а ее призрак.

– В стенах всегда кто-то подслушивает. Особенно после визита Лейлы. – Он посмотрел на нее. – Ты справилась. В той ситуации. Я видел, как тебе было тяжело.

Это признание, столь простое и лишенное привычной холодности, ошеломило ее.

– Вы защитили меня. От нее.

– Я защитил то, что под моей ответственностью, – поправил он, но в его тоне не было прежней жесткости. Была усталость. – Она играет свою игру. Опасную. Ты стала в ней пешкой.

– А вы? – не удержалась она. – Вы тоже играете?

Он тяжело вздохнул, отставив чашку.

– Я пытаюсь не играть. Я пытаюсь соблюдать закон. Но закон… он слеп. Он не видит, когда им прикрываются для личной мести. Аль-Рашид и Лейла хотят не просто земли. Они хотят, чтобы я сломался. Чтобы признал их превосходство. Ты для них – идеальный инструмент. Слабость, которую можно использовать. Ошибка, которую можно превратить в позор.

– Так почему вы не избавитесь от этой «ошибки»? – спросила она, и в голосе прозвучала горькая прямота. – Отпустите меня. Или… передайте им. Игра бы закончилась.

Он резко повернулся к ней, и в его гладах вспыхнул настоящий, неконтролируемый огонь.

– И показать, что их давление на меня действует? Что я отступаю? – Он вскинул руку, указывая на пустыню вокруг. – Видишь эту землю? Ее отвоевывали у песка и врага капля за каплей, жизнью за жизнь. Отступишь на шаг – песок накроет снова. Нет. Я не отступлю. И не отдам то, что под моей защитой. Даже если это… усложняет все.

Он говорил о принципах, о чести клана. Но в последних словах прозвучало что-то личное. Сокровенное. Они сидели в тишине, слушая, как потрескивает огонь. Спустились сумерки, небо из раскаленного белого стало сапфировым, затем черным, усыпанным бессчетными бриллиантами звезд. Холодок пустынной ночи заставил Анастасию невольно поежиться.

Он заметил это. Снял свой плащ-абайю и, не вставая, перекинул его ей через костер. Тяжелая, теплая от его тела ткань упала ей на плечи.

– Надень.

Она закуталась. От ткани пахло им – полынью, конем, жарким камнем и чем-то неуловимо мужским. Запах был навязчивым, будоражащим. Она подняла на него глаза. В свете костра его лицо, обычно такое жесткое, казалось мягче. Тени подчеркивали высокие скулы, чувственный изгиб губ, которые сейчас не были сжаты в привычную строгую линию.

– Вы не такой, каким хотите казаться, – вырвалось у нее.

– А какой я? – спросил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а искреннее любопытство.

– Жесткий. Беспощадный. Но… вы не позволили той женщине унизить меня дальше. Вы привезли меня сюда, хотя могли не делать этого. Вы дали мне свой плащ.

– Это не доброта, – возразил он, но уже без убежденности. – Это… стратегия. Поддержка боевого духа войска.