Пленница (шейха)

Глава 9. Запретный плод

Возвращение в Аль-Бадию прошло в гробовом молчании. Тарик скакал впереди, его спина была прямая и негнущаяся, как клинок. Анастасия сидела на верблюде, кутаясь в его плащ, который теперь казался не защитой, а обжигающей тканью, пропитанной его присутствием. Каждый вздох приносил его запах — полынь, пыль, мужчина.

Тот момент у костра — взгляд, голос, протянутая рука — висел между ними, как невидимая молния, ударившая в песок и оставившая после себя незримый, но жгучий след.

Следующие дни были адом сдержанности. Он избегал ее. Приказы отдавал через Фатиму. В библиотеке не появлялся. Но его отсутствие было громче любого присутствия. Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставлял ее сердце бешено колотиться — надежда и ужас в одном флаконе.

А в ней бушевала буря. Ненависть к нему, к его законам, к самой себе за ту слабость, что заставила ее задержать на нем взгляд секундой дольше, чем следовало. Она предавала саму себя. Каждую ночь она вспоминала его слова: «боюсь той искры». И каждая клетка ее тела отзывалась на этот страх ответным трепетом. Это было отвратительно. Это было непреодолимо.

Перелом случился через неделю, во время грозы. Редкое, яростное явление в пустыне. Небо раскалывалось фиолетовыми молниями, грохот сотрясал древние стены, а дождь хлестал по решетчатым окнам, как тысяча плетей. Анастасию, как всегда по вечерам, отпустили из библиотеки одной. Коридоры были пусты — все боялись гнева небес, прятались в дальних покоях.

Она почти бежала к своей комнате, когда увидела его. Он стоял в конце длинной, темной галереи у огромного арочного окна, не зарешеченного, выходящего на бушующую пустыню. Он был без плаща, в одном дишдаше, и смотрел в ночь, освещаемую вспышками. Его фигура, силуэтом вырисовывающаяся на фоне хаоса, была недвижима и мощна. Камень среди бушующей стихии.

Она хотела пройти мимо. Должна была. Но ноги сами понесли ее к нему, будто магнитная сила, возникшая той ночью у костра, тянула ее неумолимо.

Он услышал ее шаги и обернулся. Вспышка молнии осветила его лицо — оно было напряжено, в глазах бушевала своя собственная буря, куда более опасная, чем та, что снаружи.

— Что ты здесь делаешь? — его голос перекрыл грохот грома. Не приказ. Вопрос, полный того же смятения, что было в ней.

— Я… шла в свою комнату.

— Иди, — сказал он, но не двинулся с места, и его взгляд пригвоздил ее к полу.

Еще одна молния, ослепительно близкая. Инстинктивно она вздрогнула и сделала шаг назад, прямо в лужу воды, затекшей с подоконника. Нога поскользнулась.

Он поймал ее. Быстро, почти беззвучно. Его руки обхватили ее предплечья, удерживая от падения. Прикосновение было как удар током. Горячим, живым, невыносимым. Через тонкую ткань ее рубахи она чувствовала жар его ладоней, силу его пальцев.

Она замерла, задыхаясь. Он тоже не дышал. Они стояли так, в полу объятии, в сизом свете, мерцавшем за окном, а гром гремел прямо над их головами, заглушая стук сердец, который, казалось, вырвется наружу.

— Отпусти, — прошептала она, но в голосе не было силы. Была мольба. И вызов.

— Не могу, — его ответ был тихим, хриплым признанием. Он не отпускал. Наоборот, его пальцы впились в ее руки чуть сильнее. — Ты… как эта гроза. Врываешься в тишину моей жизни. Все рушишь. Сжигаешь.

— Ненавидишь меня за это? — выдохнула она, глядя ему в глаза, в эти золотые глубины, где отражались вспышки молний.

— Да, — прошептал он, и его лицо приблизилось. — Боже, как ненавижу.

Их губы встретились.

Это был не поцелуй. Это было сражение. Нападение и капитуляция одновременно. Гнев, накопившийся за недели плена, страх, запретное влечение, отчаяние — все вырвалось наружу в этом жестоком, жадном соприкосновении. Его губы были жесткими, требовательными. Он притянул ее к себе так сильно, что кости затрещали, а его руки запутались в ее волосах, срывая платок. Она отвечала с той же яростью, кусая его губу в отместку за все унижения, впиваясь пальцами в ткань его дишдаша, чувствуя под ней железную мускулатуру плеч.

Ненависть и страсть сплелись в единый, неразделимый клубок. Каждое прикосновение было одновременно пыткой и наслаждением. Он оторвался от ее губ, чтобы закопаться лицом в шею, вдыхая ее запах, и его дыхание обжигало кожу.

— Ты не должна… я не должен… — бормотал он на своем языке, но его руки, скользящие по ее спине, говорили обратное.

Она не знала, кто из них сделал первый шаг к его покоям. Может, это сделала молния, осветившая потайную дверь в нише. Может, это сделало все накопившееся безумие. Они вошли, облитые дождем и дрожащие не от холода. Дверь захлопнулась, заглушив грохот стихии, но внутри них буря только набирала силу.

Там, в полумраке его спальни, где пахло кожей, деревом и им, рухнули последние барьеры. Одежда, мокрая и грубая, стала помехой, которую они срывали друг с друга в немом согласии. Не было нежности. Была ярость плоти, отчаянная попытка доказать друг другу и самим себе, что они еще живы, что они — не просто тюремщик и пленница, а мужчина и женщина, застигнутые врасплох запретным огнем.

Он был беспощаден в своей страсти, а она — в своем ответе. Каждый шрам на его теле, который она ощущала в темноте, каждая жесткая линия его лица под ее пальцами — все это было частью врага. И в то же время — единственным якорем в этом море безумия. В какой-то момент, в самой глубине, когда боль и наслаждение слились воедино, она закричала — не от удовольствия, а от ярости и освобождения. А он, приглушив ее крик своим ртом, прошептал ее имя так, будто это было проклятие. И благословение.

Утро пришло жестоким, холодным светом. Гроза утихла, оставив после себя хрустальную тишину и влажный, чистый воздух.

Анастасия проснулась первой. Его рука, тяжелая и властная, лежала на ее талии, прижимая ее к нему даже во сне. Его дыхание было ровным у нее в волосах.