Пленница (шейха)

Глава 10. Тень прошлого

После той ночи дворец стал для Анастасии не просто тюрьмой. Он превратился в лабиринт, где каждый звук, каждый взгляд напоминал о её падении. Она видела осуждение в глазах Фатимы, которая, казалось, знала всё, не сказав ни слова. Шёпот служанок теперь звучал иначе — не с презрением к пленнице, а с почтительным ужасом перед женщиной, разделившей ложе с шейхом.

Тарик же… Тарик стал призраком. Он появлялся на мгновения — в библиотеке, чтобы взять книгу, в саду, чтобы отдать распоряжение садовнику. Его взгляд, скользнув по ней, становился остекленевшим, нечитаемым. Он не прикасался к ней. Не заговаривал. Это было хуже гнева. Это было стирание. Как будто той ночи не было. Как будто она снова стала просто невидимой служанкой, только теперь с клеймом, которое висело в воздухе.

Отчаяние, смешанное со стыдом, начало перерастать в холодную, беззвучную ярость. Он воспользовался ею в момент слабости и теперь отворачивался? Играл? Она решила выяснить. И нашла ключ в самом неожиданном месте — в старом крыле дворца, куда её отправили разбирать архивы по приказу Фатимы. «Пыльные свитки, никто не заходит десятилетиями», — сказала старуха, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на предостережение.

Комната была забита сундуками, коробками и связками пергаментов. Воздух был густым от пыли веков. Анастасия механически протирала, перекладывала, пока её взгляд не упал на небольшой, изящный ларец из темного дерева, стоявший особняком на каменной полке. Он не был покрыт толстым слоем пыли, будто его брали в руки не так давно.

Ларец был заперт, но старый замок поддался после нескольких минут возни с заколкой для волос. Внутри, на бархатной подкладке, выцветшей от времени, лежали не драгоценности. Лежали письма. Несколько потрепанных конвертов с европейскими марками, стопка листов в арабской вязи, и… фотография.

Анастасия взяла её дрожащими пальцами. На снимке, пожелтевшем по краям, был запечатлён молодой Тарик. Он выглядел лет на двадцать пять, улыбался широко, беззаботно, одной рукой обнимая хрупкую темноволосую девушку в лёгком европейском платье, а другой прижимая к себе маленькую девочку лет трёх. Девочка смеялась, протягивая ручонки к объективу. На обороте, выцветшими чернилами, было написано по-арабски и дублировано по-французски: «Лейла, моё солнце, и наша Жемчужина — Амина. Париж, 2009».

Лейла. Не дочь Аль-Рашида. Другая Лейла. Жена.

Сердце Анастасии упало. Она лихорадочно развернула одно из писем на французском, почерк был изящным, женским.

«…Тарик, мой любимый сокол, Амина сегодня впервые сказала «папа» …»

«…скучаю по пустынным звёздам, но твои письма — мой оазис здесь, в этом шумном городе…»

«…врачи говорят, всё будет хорошо, не волнуйся. Мы скоро вернёмся домой, к тебе…»

Последнее письмо было неоконченным. И датированным за неделю до какой-то газетной вырезки, лежавшей под стопкой. Анастасия развернула хрупкую газетную бумагу. Французская газета. Десять лет назад. Заголовок кричал: «Страшная авария на трассе А6: погибли мать и дочь из знатной арабской семьи». В тексте упоминались «Лейла аль-Сахири, 28 лет, и её дочь Амина, 4 года», а также «муж и отец, шейх Тарик ибн Камаль, который в момент аварии находился в эмирате».

Она опустила газету, не в силах дочитать. В ушах стоял звон. Внезапно все сложилось в чудовищную, ясную картину. Его холодность. Его недоверие. Его фанатичная верность «закону» и «традиции», которые не предают, не умирают внезапно на мокром шоссе. Он потерял всё. Семью. Любовь. Будущее. Остался только долг. И железная уверенность, что всё, что любишь, можно отнять. Что мир за стенами его пустыни — хаотичен, жесток и смертельно опасен. И что доверять можно только контролю. Только власти. Только тем, кто полностью подчинён твоей воле.

Она сидела на пыльном полу, сжимая в руках фотографию улыбающегося молодого человека, которого больше не существовало. Его убили не пули врагов. Его убило горе. И из пепла того человека родился тот, кого она знала — беспощадный страж древних законов, для которого её собственная воля, её «права» были не просто чужды. Они были пугающим напоминанием о том хаосе, что когда-то забрал у него всё.

В этот момент в дверном проёме появилась тень.

Анастасия подняла голову. В дверях стоял Тарик. Он смотрел на ларец в её руках, на разбросанные письма, на фотографию у неё на коленях. На его лице не было гнева. Не было ничего. Только пустота, более страшная, чем любая ярость.

Она не нашла слов. Просто смотрела на него, и впервые видела не шейха, не тюремщика, а израненного зверя, который десятилетия носил в себе эту боль.

Он вошёл в комнату, шаги его были беззвучны на пыльном полу. Он опустился перед ней на колени, не касаясь её, и медленно, почти с благоговением, взял из её рук фотографию. Его пальцы дрожали.

— Ты не должна была этого видеть, — прошептал он, и его голос был хриплым от давно не произносимых слов.

— Почему? — выдохнула она. — Почему ты не сказал?

— Что сказать? — он поднял на неё глаза, и в них бушевала целая вселенная боли. — Что я был другим? Что я умел любить? Что они… что они были всем? Это изменило бы что-то? Сделало бы мои законы мягче? Мою руку — легче? Нет. Это сделало меня тем, кто я есть. Тенью, которая охраняет руины.

— Это не руины, — тихо сказала она, указывая взглядом на дворец вокруг. — Это крепость. Которую ты построил от боли.

— Крепость, которая держится, — поправил он горько. — Пока в ней соблюдают порядок. Пока каждый знает своё место. Пока нет места… неожиданностям. — Он посмотрел на неё. — Пока не появляешься ты. Со своим вызовом. Со своими глазами, в которых нет страха. Только ненависть. И… что-то ещё.

— Ты боишься, — осознала она вслух. — Боишься, что я… что я напомню тебе о ней? О чувствах?