Пленница (шейха)

Глава 12. Предательство изнутри

Свадьба в оазисе осталась в памяти калейдоскопом огней, звонких ритмов дафа и залихватских мужских танцев под аккомпанемент старинных песен. Анастасия сидела в стороне, на ковре, под навесом из пальмовых листьев, но не как призрак. Женщины из клана, сначала сдержанные, постепенно стали угощать её сладостями, позволили рассмотреть тонкую вышивку на своих нарядах, а одна старуха даже взяла её за руку и что-то ласково пробормотала, глядя ей в лицо. Было странно и тепло. Тарик находился среди мужчин, но его взгляд периодически находил её в толпе — не контроль, а что-то вроде проверки: всё ли в порядке? Нравится ли ей?

Этот проблеск нормальности сделал возвращение в каменные стены Аль-Бадии ещё более гнетущим. Но и сами стены, казалось, изменили своё отношение. Взгляды служанок стали сложнее — не просто страх или презрение, а смесь любопытства и… опаски. Она была не просто пленницей. Она стала чем-то большим в глазах обитателей дворца. И это «большее» было опасно.

Уроки продолжались. Теперь они часто проходили в небольшом внутреннем дворике с гранатовым деревом. Как-то раз, после разбора сложного падежа, Анастасия не выдержала:

— Зачем ты это делаешь? Учить меня? Я всё равно… уеду. Когда-нибудь.

Он отложил тростниковое перо, которым выводил буквы на глиняной табличке.

— Возможно, — сказал он медленно. — Но, когда ты уедешь, ты увезешь с собой не только память о плене. Ты увезешь… кусочек нашей истины. Не ту, что показывают туристам. А ту, что в стихах, в законах, в узорах на ковре. Может быть, однажды ты напишешь о нас. И напишешь правду. — Он посмотрел на неё. — Это тоже может быть искуплением.

Она смотрела на него, и сердце сжалось от невыносимой сложности всего этого. Он готовил её к отъезду. И в этом была какая-то щемящая нежность.

На следующее утро Фатима, как всегда, принесла завтрак в её комнату — лепёшку, овечий сыр, чашку сладкого чая с мятой и розовой водой. Но в тот день старуха задержалась у двери, её обычно бесстрастное лицо было бледным.

— Ешь, дитя, — сказала она необычно мягко и вышла, не глядя в глаза.

Анастасия отломила кусок лепёшки. Вкус был обычным. Но чай… Он горчил. Не той благородной горечью полыни или кардамона, а чем-то химическим, металлическим. Она сделала один глоток и тут же выплюнула. Во рту осталось неприятное, вяжущее ощущение.

Паника, холодная и тошная, подкатила к горлу. Она подбежала к кувшину с водой и стала полоскать рот, смывая со слизистой жгучий налёт. Потом схватила чашку и внимательно рассмотрела осадок. На дне, почти незаметные среди чаинок, лежали крошечные сероватые крупинки, неестественные на вид.

Яд.

Мысли понеслись вихрем. Кто? Фатима? Нет, старуха была сурова, но не убийца. Одна из ревнивых служанок? Лейла аль-Рашид, проникшая в дворец через подкупленную прислугу?

Она не думала. Она действовала на инстинкте. Схватив чашку, она выбежала из комнаты и почти бегом бросилась через коридоры туда, где знала, он будет в это время — в конференц-зале с утренним советом.

Стража у дверей, увидев её, растерянно переглянулась, но не стала преграждать путь — его приказ не трогать её уже стал для всех законом. Она распахнула тяжелую дверь.

В зале за длинным столом сидели пятеро старейшин и сам Тарик. Все обернулись на шум. Его лицо сначала отразило удивление, затем — мгновенную настороженность, когда он увидел её бледное, искажённое страхом лицо.

— Что случилось? — его голос разрезал гулкую тишину.

Не в силах вымолвить слово, она протянула ему чашку.

Он встал, взял её, поднёс к носу и понюхал. Его глаза сузились. Он мокнул палец, дотронулся до осадка и едва коснулся кончиком языка. Этого было достаточно. Его лицо преобразилось.

Спокойствие, которое он всегда носил как доспехи, испарилось. Осталась голая, первобытная ярость. Она исходила от него волнами, леденя воздух в комнате. Старейшины встали, испуганно перешёптываясь.

— Кто?! — его рёв заставил задрожать стеклянные вставки в люстре. Он обрушил свой взгляд на ближайшего стражника. — Кто приносил ей еду сегодня?!

— Ф-Фатима, господин! Как всегда!

— Привести её. Немедленно. И повара. И всех, кто был на кухне с рассвета. Запереть внешние ворота. Никто не выходит!

Он подошёл к Анастасии, всё ещё дрожащей у двери. Его руки схватили её за плечи — не грубо, но с такой силой, что кости затрещали.

— Ты пила? — его голос был хриплым от ужаса, который он не пытался скрыть.

— Н-нет. Выплюнула. Поняла, что не то…

Он выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что она едва устояла на ногах. Он притянул её к себе, на мгновение прижав к груди так крепко, что она почувствовала бешеный стук его сердца. Это был не объятие. Это был инстинктивный жест защиты. Жест мужчины, который только что осознал, как близко он был к потере чего-то… важного.

Он отпустил её так же резко, как и схватил, но его пальцы ещё секунду касались её щеки, проверяя, жива ли, реальна ли.

— Никуда не уходи. Сиди здесь, — приказал он, усаживая её в своё кресло во главе стола, а сам обернулся к дверям, где уже вводили перепуганную до полусмерти Фатиму.

Допрос был коротким и страшным. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было как удар хлыста. Фатима, рыдая, клялась, что готовила чай сама, ни на секунду не отходила, но отвлекалась, чтобы отругать молодую служанку за разбитый кувшин… Служанку по имени Зайнаб.

Зайнаб, пятнадцатилетнюю девочку из дальнего поселения, привели силком. Она уже была зелёной от страха. Тарик не стал её пугать. Он просто сел напротив, устало протёр лицо рукой и спросил:

— Кто дал тебе порошок, Зайнаб? Кто пообещал золото твоей больной матери? Или пригрозил ей?

Девочка разрыдалась. Всё выплеснулось наружу. Человек из клана Аль-Рашид. Он подошёл к ней на рынке две недели назад. Показал локон седых волос её матери. Сказал, что это знак. «Либо ты примешь этот пакет и примешаешь в чай чужеземке, когда будет шанс, либо твоя мать умрёт от неизвестной болезни». Пакет с серым порошком. «Не яд, — сказал человек, — просто снадобье, чтобы она уснула и её вывезли. Она же мучает твоего шейха».