Пленница (шейха)

Глава 14. В логове волка

Лагерь Аль-Рашида был не укреплённым дворцом, а хищным логовом, высеченным в скалах. Воздух здесь был другим — пыльным, горьким от запаха конского помета, неочищенного оружия и мужского пота. Не было аромата роз или ладана, только грубая реальность силы и ожидания.

Анастасию привязали к тяжелому железному кольцу, вбитому в скалу у входа в самую большую палатку — шатер Халида. Она сидела на голой земле, руки за спиной скручены грубой веревкой, впивающейся в запястья. Платок с её головы сорвали, светлые волосы, растрепанные и грязные, вызывали недоуменные и алчные взгляды.

Унижения начались сразу. Проходящие мимо воины — грубые, загорелые мужчины с лицами, на которых читались жестокость и скука, — отпускали похабные комментарии, тыкали в неё кончиками копий или просто плевали в её сторону. Один, молодой и пьяный от самодельной араки, подошел и грубо ущипнул её за подбородок, заставляя поднять голову.

— Недурна, — хрипло процедил он, и его дыхание, пахнущее гнилыми зубами и алкоголем, обдало её лицо. — Шейх Тарик знает толк в игрушках. Думаешь, он приедет за тобой, белая мышь?

Она не ответила, стиснув зубы, глядя куда-то поверх его плеча. Он рассмеялся и швырнул ей в лицо горсть песка.

Еду ей приносили раз в день — лепешку, такую твердую, что её едва можно было разломить зубами, и миску мутной воды. Днем её жарило палящее солнце, ночью — леденящий холод пустыни пробирал до костей через тонкую ткань её платья. Физические страдания были ничто по сравнению с унижением и страхом. Она была выставлена напоказ, как трофей, как слабость её тюремщика. И каждый час этого показа подрывал её дух.

Халид аль-Рашид появлялся время от времени. Он подходил, молча смотрел на неё, как на интересный экспонат, и иногда задавал вопросы, стараясь говорить мягко, почти отечески.

— Он много платил за тебя? — спросил он как-то. — Или просто взял, потому что может? Он ведь такой… берет то, что хочет. Как когда-то взял земли моего отца.

— Я не вещь, — хрипло ответила она, голос был сорван от жажды.

— О, ты очень даже вещь, — усмехнулся он. — Очень ценная вещь. Ключ к его гордыне. Посмотрим, как высоко он оценит тебя, когда приедет.

Однажды вечером, после того как по лагерю прошел слух о приближающемся отряде Тарика, к ней подошел не воин, а сам Халид. В руках у него был тонкий, гибкий плетёный кнут.

— Видишь ли, моя дорогая, — сказал он почти с сожалением, — мой кузен славится своей… безрассудной храбростью. Чтобы он не сделал чего-то глупого, вроде штурма лагеря, ему нужно напомнить, что здесь у меня есть кое-что очень хрупкое.

Он не стал бить её сильно. Удары были точными, хлесткими, оставляющими жгучие полосы на её спине и плечах через ткань. Боль была острой, унизительной. Она вскрикнула от первого удара, потом закусила губу до крови, чтобы не издавать звуков. Слезы текли по лицу сами собой, смешиваясь с пылью.

— Это не наказание для тебя, — пояснил Халид, аккуратно сворачивая кнут. — Это письмо для него. Чтобы он понял правила игры.

После этого её отвязали от кольца и перевели в небольшую пещеру-темницу у подножия скалы. Здесь было темно, сыро и пахло плесенью и экскрементами. Её снова приковали, но уже цепью, позволяющей делать пару шагов. Здесь не было зрителей, но было хуже — было одиночество, полное страха и боли.

Именно в этой темноте, дрожа от холода и стыда за свои слезы, она нашла внутри себя неожиданный ресурс — ярость. Чистую, незамутненную ярость. Не на Тарика, который, пусть и извращенным способом, пытался её защитить. А на этих людей. На их жестокость. На их желание использовать её как инструмент. Она не была инструментом. Она была человеком. И она выживет. Чтобы однажды посмотреть им в глаза не как жертва, а как равная.

Она начала планировать. Цепь была прикреплена к скале тяжелым кольцом, но сам камень выглядел потрескавшимся. Если бы у неё было время и силы… Она также заметила, что страж, приносивший ей воду, был молод и неопытен. Он смотрел на неё не с жестокостью, а с любопытством, почти с жалостью. Возможно, в нём можно было найти слабину.

Но времени не было. На третью ночь её плена лагерь пришел в движение. Послышались крики, топот, звон оружия. Сердце Анастасии заколотилось. Он здесь.

В её пещеру ворвались двое. Халид и его старший сын, рослый детина с жестоким лицом.

— Время твоего выхода, принцесса, — проворчал сын, грубо отстегивая цепь от пояса, но оставляя оковы на запястьях.

Её выволокли на свет факелов. Лагерь кишел, как растревоженный муравейник. Воины занимали позиции за мешками с песком и каменными завалами. Халид подтащил её к самому краю скалистого уступа, откуда открывался вид на подступы к лагерю.

И тогда она увидела их.

Внизу, в лунном свете, стоял отряд всадников. Не сорок, не пятьдесят — может, двадцать пять. Но они стояли неподвижно, как изваяния, и от них исходила такая аура смертоносной решимости, что по спине пробежали мурашки. Впереди, на вороном жеребце, сидел он.

Тарик.

Даже на расстоянии она видела его. Он был в чёрном, без плаща, и лунный свет серебрил клинок обнажённой сабли в его руке. Он смотрел прямо на уступ, на неё. И хотя его лица не было видно, она почувствовала его взгляд. Как физический удар.

Халид вытолкнул её вперед, так что она оказалась на самом краю, и приставил к её виску холодный ствол пистолета.

— Тарик! — его голос, усиленный мегафоном, прокатился по пустыне. — Смотри! Твоя птичка в моих руках! Поднимись сюда один. Сложи оружие. И мы поговорим. Иначе… её кровь окрасит эти скалы в твой любимый цвет.

Анастасия замерла. Ветер бил ей в лицо, развевая грязные волосы. Внизу, среди всадников, произошло движение. Тарик медленно поднял руку с саблей. И бросил её на песок. Потом спешился.