Пленница (шейха)

Глава 16. Спасти любой ценой

Они мчались сквозь ночь, оставляя за собой пылающий ад. Ярость Тарика ещё кипела, но ум уже работал, просчитывая маршрут, оценивая расстояние до безопасных пещер, где его люди могли бы укрыться и перевязать раненых. Анастасия, прижатая к его груди, чувствовала, как каждое его движение — повод уздечки, малейший наклон в седле — было выверено и стремительно. Он был острием стрелы, ведущей свой отряд прочь от опасности.

Отряд из двадцати пяти человек таял на глазах — двое остались навсегда в лагере, ещё трое были ранены, но держались в седлах, стиснув зубы от боли. Они скакали через пересохшее русло реки, когда с ближайшего гребня дюн ударили первые очереди.

Засада.

Халид был хитер. Основные силы он держал не в лагере, а в укрытии, по пути к Аль-Бадии. Теперь они били сверху, из идеальной позиции.

— Рассыпаться! К скалам! — рёв Тарика перекрыл грохот выстрелов.

Лошади взметнулись в стороны. Пули взбивали песок вокруг них. Один из концов, раненый в живот, взвыл и рухнул, сбрасывая седока. Тарик, не сбавляя хода, резко свернул влево, к нагромождению черных валунов, единственному укрытию в этой части вади.

Он почти достиг их, когда Анастасия почувствовала, как его тело вдруг дёрнулось. Он не издал ни звука. Только резко, до хруста, сжал поводья, заставляя коня встать на дыбы прямо перед скалой. Он сполз с седла, почти падая, но умудрился подхватить её и буквально швырнуть в узкую расщелину между валунами.

— Внутрь! Не высовывайся! — его голос был хриплым, сдавленным.

Сама она закатилась в тень. Обернулась. Он стоял, прислонившись к скале, одной рукой прижимаясь к боку, из-под пальцев сочилась тёмная, почти чёрная в лунном свете жидкость. Лицо его было мертвенно-бледным, но глаза горели тем же холодным огнём.

— Ты ранен! — вырвалось у неё.

— Не важно, — отрезал он, выхватывая пистолет из-за пояса. Его люди, укрывшиеся среди других камней, уже открыли ответный огонь, прикрывая своего шейха.

Но засада была слишком хорошо подготовлена. Огонь усиливался. Пули цокали по камням, отскакивая с воющим визгом. Они были в ловушке. Даже если его люди отобьются, рана Тарика была серьёзной. Он истекал кровью.

Анастасия увидела, как он попытался сделать шаг, чтобы лучше видеть поле боя, и пошатнулся. Она рванулась к нему, забыв о приказе, и подставила плечо. Он опёрся на неё, его вес почти повалил её, но она устояла.

— Дура… — прошептал он, но в его голосе не было гнева. Было что-то вроде изумления.

— Молчи и экономь силы, — прошипела она, срывая с себя платок и пытаясь нащупать рану. Пуля, кажется, задела ребро, прошла навылет, но разрыв был широким, кровь текла густо.

Вокруг гремела перестрелка. Кто-то из его людей крикнул: «Патроны на исходе, господин!» Ситуация становилась безнадёжной.

Тарик поднял голову, глядя в звёздное небо, будто ища ответа. Потом его взгляд упал на неё. В свете луны, в отблесках выстрелов, его лицо было изрезано тенями — боль, усталость, ответственность. И в этом взгляде вдруг не осталось ни шейха, ни воина, ни тюремщика. Остался просто мужчина. Уставший. Раненый. Смотрящий на женщину, которая, несмотря ни на что, сейчас держала его, пытаясь заткнуть его рану тряпкой.

— Слушай, — хрипло сказал он, хватая её свободную руку. Его пальцы были липкими от крови, но сжимали её с невероятной силой. — Они хотят меня. Возможно, тебя тоже. Но если я… — он прервался, сжавшись от новой волны боли. — Если я останусь здесь, они добьют. Ты должна… взять моего коня. Он знает дорогу к оазису, в пяти километрах отсюда. Там наши.

— Нет, — резко сказала она, и в её голосе прозвучала сталь, которой не было даже в самые отчаянные моменты её бунта. — Я не оставлю тебя. Не смей мне приказывать.

Он уставился на неё, и в его гладах мелькнуло то же самое изумление, что и в её голосе у костра, когда он признался в своём страхе. Она бросила вызов ему. Снова. В момент, когда он умирал.

— Упрямая… — он попытался улыбнуться, но получился оскал боли. — Всегда… наперекор.

Выстрелы стихли на мгновение — враги перезаряжались или готовились к решающему броску. В этой звенящей тишине он притянул её лицо к своему, так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

— Тогда… слушай иной приказ, — прошептал он, и в его голосе вдруг прорвалась та самая, запретная, невысказанная нежность, которую он так яростно подавлял. — Живи. Ради всего святого, живи. Если не ради меня, то… чтобы однажды рассказать нашу историю. Всю. Без прикрас. Чтобы мир знал… кем я был на самом деле. И ради чего… — он не договорил, его дыхание стало прерывистым.

Он оттолкнул её, собирая последние силы, чтобы встать во весь рост, опираясь на камень. Он собирался сделать это. Выйти к ним. Отдать себя, чтобы дать ей и своим людям шанс.

И в этот момент Анастасия поняла, что не может позволить ему это сделать. Не потому, что он её тюремщик. А потому, что он был частью её. Частью этой страшной, исковерканной, невероятной истории. И она не могла просто взять и позволить ему умереть как герою. Ей нужно было, чтобы он жил. Как бы парадоксально это ни звучало.

Она схватила пистолет, который он уронил на песок.

— Что ты делаешь? — его голос прозвучал как скрип ржавых ворот.

Она не ответила. Она высунулась из-за укрытия, целилась туда, откуда, как ей показалось, летели пули. Она никогда не стреляла из пистолета. Но она видела, как это делают. Она вдохнула, зажмурилась и нажала на спуск.

Выстрел оглушительно грохнул в тишине, отдача выбила оружие из её рук. Она не попала ни в кого. Но этот выстрел, этот женский, отчаянный выстрел, сделал нечто большее.

С противоположной стороны вади, из-за дальних барханов, в ответ на этот одинокий хлопок ударила очередь. Но не по ним. По позициям засады.