Пленница (шейха)

Глава 17. Между долгом и сердцем

Возвращение в Аль-Бадию было иным. Не триумфальным, а тяжёлым, окровавленным маршем выживших. Раненого Тарика, потерявшего сознание от потери крови, внесли в его покои на носилках. Анастасию, покрытую его и своей кровью, в изодранном платье, с лицом, застывшим в маске шока и непролитых слёз, почти на руках отвела в её комнату старая, дрожащая Фатима.

Дворец затаил дыхание. Никто не праздновал победу над Аль-Рашидом — слишком дорогой ценой она далась. Шейх между жизнью и смертью, шесть павших воинов, ещё десять раненых. И в центре этой бури — она, чужестранка, ставшая причиной и спасением.

Первые три дня Тарик провёл в лихорадке. Дворец заполнили знахари и приглашённый из столицы хирург. Анастасию никто не держал под замком. Но она и не выходила. Она сидела в своей комнате, не в силах смыть с рук запах крови и пороха. Каждое утро Фатима молча приносила ей еду и передавала короткие сводки: «Лихорадка спадает», «Он пришёл в себя», «Попросил воды».

Она не смела идти к нему. Границы, стёртые в ночи спасения, снова возвели стены — теперь из приличий, традиций и тяжёлого взгляда старейшин, которые теперь смотрели на неё не как на наложницу, а как на проблему государственной важности.

На пятый день её вызвали к нему.

Он лежал на низкой кушетке у окна в своих покоях, бледный, осунувшийся, но глаза его были ясными и невероятно уставшими. Повязка на боку туго стягивала его торс под просторной рубахой.

— Садись, — сказал он тихо, кивнув на стул рядом.

Она села, не в силах поднять на него взгляд. В комнате пахло лекарствами, полынью и слабым, едва уловимым запахом его кожи.

— Твои раны? — спросила она в пол.

— Заживают. Хирург говорит, что повезло. — Он сделал паузу. — Благодаря тебе. Если бы не ты… давление на рану… я бы не доехал.

Она молчала.

— Ты спасла мне жизнь, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная, смиренная благодарность.

— Ты спас меня первый, — возразила она. — Много раз.

Наступила тяжёлая пауза. Потом он заговорил снова, и его голос стал другим — официальным, шейховским.

— Ситуация изменилась. Ты больше не джария. Твоя служба… твой долг искуплён кровью. Моей и твоей. Ты свободна.

Слова, которых она так ждала, прозвучали как приговор. Она подняла на него глаза.

— Свободна?

— Да. Ты можешь остаться здесь как гостья, пока не оправишься. Или… я могу организовать твой отъезд. В столицу, в посольство. Домой. Твой выбор.

Он говорил ровно, но его пальцы, лежащие на одеяле, судорожно сжали ткань.

— А что насчёт… Аль-Рашида? Они ещё придут.

— Аль-Рашид сломлен, — в его гладах мелькнула холодная вспышка. — Его лагерь разгромлен, он сам ранен и опозорен. Старейшины соседних кланов уже осудили его методы. Он не посмеет. Тебе больше не угрожает опасность от него.

Она поняла. Он не просто отпускал её. Он убирал все причины, по которым она могла бы остаться. Даже угрозу. Он расчищал ей путь на выход.

— Почему? — вырвалось у неё, и голос дрогнул.

Он отвернулся к окну, где за решёткой цвели розы.

— Потому что между долгом и сердцем… должен выбирать долг. — Он произнёс это так тихо, что она едва расслышала. — Ты была… искуплением моей ошибки. Моей слабостью. Моим… безумием. Но теперь всё иначе. Теперь старейшины, мои люди, весь клан видят в тебе нечто большее. И это… опасно.

— Опасно для чего? Для твоих традиций?

— Для всего! — он резко обернулся к ней, и в его гладах бушевала настоящая боль. — Для порядка, который я клялся хранить! Я не могу… я не имею права строить своё будущее на том, что началось как нарушение закона! Ты чужестранка. Ты не нашей веры. Ты не знаешь наших обычаев до конца. А я… — он сжал кулаки, — я шейх. Моя обязанность — укрепить клан. Заключить союз. Жениться на женщине из знатного рода, которая принесёт мир, а не новые распри.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные. Жениться. На другой.

— Лейла? — прошептала Анастасия, и имя дочери врага обожгло губы.

— Возможно. Или другая. Это не важно. Важно то, что с тобой… это невозможно. Это было бы безумием. Войной с собственным народом. Предательством доверия, которое они оказали мне, следуя за мной в ту ночь.

Он был прав. Безупречно, жестоко прав. Она видела это в глазах старейшин, в почтительном, но настороженном отношении слуг. Она была чужеродным телом. И он, как правитель, должен был либо изолировать его, либо изгнать.

— Значит, всё это… уроки, ночь в пустыне, всё… было просто… что? Заблуждением? — её голос сорвался, в нём зазвенели слёзы, которые она отказывалась проливать.

— Нет, — он резко встал, заорал от боли, но не сел обратно. Он подошёл к ней, и его тень накрыла её. — Это было… всем. Всём, что я забыл, что значит быть человеком, а не памятником. Ты вернула мне это. И за это я буду благодарен тебе до конца своих дней. Но благодарность — не основа для будущего шейха. — Он протянул руку, как бы желая коснуться её щеки, но остановился в сантиметре. — Ты должна уехать. Пока… пока я ещё могу тебя отпустить.

В его глазах она прочла ту же борьбу, что бушевала в ней. Долг, вбитый в него с детства, как столб в землю. И сердце, которое он сам же и разбудил — дикое, непокорное, жаждущее не власти, а простого человеческого тепла.

— А если я не хочу уезжать? — бросила она последний вызов, глядя ему прямо в глаза.

Он закрыл глаза, как от удара. Когда открыл, в них была решимость, стоившая ему, кажется, больше, чем перенесённая рана.

— Тогда я прикажу тебя выслать. Ради твоего же блага. Ради… нашего. Потому что, если ты останешься, я не ручаюсь за себя. Я могу совершить то, за что буду проклят и своим народом, и своей совестью.

Он отступил, его сила, казалось, покинула его.