Пленница (шейха)

Глава 18. «Беги. Я отпускаю тебя»

Решение было принято в её сердце ещё до того, как разум нашёл слова. Она наблюдала за ним со стороны ещё неделю. Как он, всё ещё бледный и двигающийся осторожно, вновь погружался в дела клана. Как принимал посланников, вел переговоры, выслушивал доклады о восстановлении границ. Маска шейха вернулась на место — чуть более потрескавшаяся, с новой, глубокой морщиной у глаз, но незыблемая.

Анастасия же жила в подвешенном состоянии. Её не трогали. Но её статус «гостьи» был настолько призрачным, что все его обходили стороной, словно она была привидением, застрявшим между мирами. Она знала, что слухи о предстоящем династическом браке уже ползли по дворцу. Имя предполагаемой невесты — Сара, дочь шейха из северного, могущественного клана, союз с которым укрепил бы позиции Тарика на десятилетия вперёд.

Она видела, как он однажды принимал делегацию этого клана в главном зале. Сара, сопровождавшая отца, была молодой, изящной, с умными, спокойными глазами. Она смотрела на Тарика с почтительным интересом, без тени той огненной искры, что возникала между ним и Анастасией. Это был взгляд будущей хозяйки, оценивающей свои новые владения. И он, Тарик, кивал, говорил учтиво, его лицо было вежливой маской.

В ту ночь Анастасия не спала. Она стояла у своего решетчатого окна, глядя на тот самый внутренний дворик, где он когда-то застал её за попыткой побега. Луна была полной и холодной. Она поняла, что остаться — значит обречь себя на вечное наблюдение за тем, как человек, с которым она разделила и ад, и рай, строит жизнь с другой. Стать вечной тенью в его доме. Это было бы пыткой хуже любой тюрьмы.

Утром она попросила Фатиму передать ему, что хочет поговорить. На этот раз не в его покоях, а там, где всё началось — в библиотеке.

Он пришёл через час. Он был один. Одет просто, как в дни их уроков. Его взгляд, встретившись с её, был настороженным, готовым к удару.

— Я приняла решение, — начала она, не давая ему заговорить. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало. — Я уезжаю.

Он не шелохнулся. Только глаза его, эти тёмные янтарные глубины, на мгновение сжались, будто от физической боли.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я организую всё. Машина до столицы, рейс в Москву. Твои вещи, паспорт… всё будет возвращено.

— Я не об этом, — перебила она. Она сделала шаг навстречу. — Я уезжаю не потому, что боюсь или хочу забыть. Я уезжаю, потому что видела тебя с ней. С Сарой. И поняла, что не вынесу. Каждый день видеть, как ты исполняешь свой долг… с кем-то другим. Это убьёт во мне всё, что осталось живого после всего этого. И, возможно, убьёт и в тебе ту часть, что осталась… человечной.

Он молчал, и его молчание было тяжелее любых слов. Она видела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы шеи.

— Ты права, — выдавил он наконец. — Это была бы пытка. Для нас обоих.

— Я ненавидела тебя, — сказала она, и слёзы, наконец, выступили на глазах, но она не стала их смахивать. — Боже, как я ненавидела. За то, что отнял у меня свободу. За унижения. За то, что заставил почувствовать себя вещью. А потом… потом я стала ненавидеть себя. За то, что позволила тебе стать чем-то большим. За то, что в какой-то момент забыла, кто ты. И кто я.

— Я тоже ненавидел, — прошептал он, и его голос сорвался. — Ненавидел тебя за то, что ты заставила меня усомниться. За то, что разбудила во мне то, что я похоронил вместе с Лейлой и Аминой. За то, что теперь… теперь я буду нести это в себе, как ношу память о них. Как незаживающую рану.

Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов, но пропасть между ними была шире всей пустыни. Пропасть долга, традиций, разных миров.

— Я отпускаю тебя, Анастасия, — сказал он, и слова эти дались ему, казалось, ценой невероятных усилий. — Не как шейх. Как человек. Как Тарик. Тот, кто на костре в пустыне боялся твоего взгляда. Тот, кто в грозу не смог устоять. Тот, кто истекал кровью на песке и видел твои слёзы. Этот человек… он говорит: беги. Пока можешь. Уезжай в свой мир, где есть права, свобода выбора и… будущее. Забудь об Аль-Бадии. Забудь о законах пустыни. Забудь… обо мне.

— Я никогда не смогу забыть, — выдохнула она, и слёзы потекли по её щекам. — Как не смогу забыть твои уроки. Как «алиф» — прямой, как меч. Как честь может быть и тюрьмой, и воздухом. Как любовь… — она запнулась, впервые произнеся это слово вслух, и оно прозвучало как приговор, — как любовь может родиться из ненависти и плена, и быть настоящей, даже если у неё нет будущего.

Он закрыл глаза, как будто её слова были ударами. Когда открыл, в них стояла влага, которую он яростно отказывался пролить.

— Тогда храни это, — прошептал он. — Как я буду хранить память о тебе. Не как о пленнице. А как о буре, что пришла в мой оазис и навсегда изменила ландшафт моей души.

Он сделал шаг вперёд, и на этот раз не остановился. Он взял её лицо в свои ладони, грубые, со шрамами, но невероятно нежные в этот момент. Его большие пальцы стёрли её слёзы.

— Прости меня, — сказал он, и его голос был полон такой щемящей боли, что у неё перехватило дыхание. — Прости за всё. За боль. За страх. За то, что не могу дать тебе ничего, кроме… этого прощания.

И он поцеловал её. Не так, как в грозу — яростно, жадно. А так, как пишут прощальное письмо — медленно, бережно, вкладывая в каждый мимолётный миг всю невысказанную нежность, всю невозможную любовь, всё прощение и всю боль расставания. Это был поцелуй-эпитафия. Поцелуй на могиле того, что могло бы быть.

Когда он оторвался, её губы горели, а в груди была пустота размером с целую вселенную.

— Завтра на рассвете машина будет ждать у восточных ворот, — сказал он, его голос снова стал ровным, шейховским. Но его руки ещё дрожали. — Фатима будет с тобой до столицы. Ты будешь в безопасности. Обещаю.