Пленница (шейха)

Глава 19. Прощание с оазисом

Рассвет в пустыне — это стирание границ. Ночь отступает, уступая место не розовому и золотому, а холодному, сизо-жемчужному свету, в котором мир кажется призрачным и безвоздушным. Именно в этот час призрачности у восточных ворот Аль-Бадии ждал темный внедорожник с работающим на холостых ходах двигателем.

Анастасия вышла из своих покоев в том самом простом дорожном платье песочного цвета, в котором прибыла сюда из той, другой жизни. На плечах — легкий платок. В руках — маленькая сумка с немногими вещами, которые можно было назвать своими: паспорт, телефон (разряженный и бесполезный, как артефакт), несколько фотографий, которые она успела распечатать в столице во время первой поездки, и… тонкая книга стихов Аль-Мутанабби в кожаном переплете. Её последний «урок». Он лежал на её столе утром без записки, но она знала, от кого.

Фатима ждала её в главном зале. Старуха выглядела постаревшей на десять лет, её глаза были красными от бессонницы или слёз. Она молча кивнула и повела Анастасию по знакомым, теперь бесконечно чужим коридорам. Дворец спал. Или притворялся спящим. Ни одной служанки, ни одного стражника на виду. Тишина была нарочитой, почти издевательской. Это был не просто отъезд. Это было изгнание по молчаливому согласию.

Они вышли во внутренний дворик. Фонтан журчал всё так же монотонно. Розы благоухали всё так же сладко. Анастасия на мгновение замерла, вдыхая этот запах, стараясь впитать его в память навсегда — запах её золотой клетки, которая стала… домом? Нет. Тюрьмой, в стенах которой она оставила часть своей души.

Она обвела взглядом арки, решетчатые окна, тенистые уголки. Искала его. Знала, что он не придёт. Он не мог. И всё равно — искала. Но на галерке у его покоев, за резной ширмой, виднелась лишь неподвижная тень. Он наблюдал. Издалека. Как и подобает шейху, провожающему проблему, которую решил отпустить.

Фатима тронула её за локоть.

— Пора, дитя.

Они прошли через внешние ворота. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Машина, двери открыты. Водитель — немолодой, суровый человек из личной охраны Тарика — молча принял её сумку.

Анастасия обернулась в последний раз. Аль-Бадия возвышалась, мощная и безмолвная, цвета песка и пепла. Крепость. Склеп. Оазис. Здесь она ненавидела, боялась, училась, любила. Здесь она оставляла его — закованного в доспехи долга человека с глазами цвета грозовой пустыни, который научил её букве «алиф» и показал, что даже у беспощадности может быть изнанка из ранимой плоти и сломанного сердца.

— Прощай, — прошептала она, не зная, обращается ли к месту или к человеку в нём.

Она села в машину. Фатима — рядом. Дверь захлопнулась с глухим звуком, отсекая прошлое. Двигатель взревел, и они тронулись, оставляя за собой клубы пыли на ещё сырой от росы дороге.

В его покоях царила тишина, более глухая, чем когда-либо. Он стоял у того самого окна, с которого когда-то наблюдал за соколиной охотой, а потом — за ней в саду. Он смотрел, как машина превращается в маленькую точку на фоне бескрайнего горизонта, пока точка не растворилась вовсе.

Опустошение, нахлынувшее на него, было физическим. Как будто кто-то вырвал из его грудной клетки не сердце, а что-то большее — целую вселенную чувств, боли, тепла, света. Комната, всегда наполненная её невидимым присутствием (даже когда она бунтовала, даже когда молчала), теперь была пуста. Омерзительно, оглушительно пуста.

Он обернулся. Его взгляд упал на низкий столик, где ещё лежали две чашки — одна с недопитым чаем от вчерашнего вечера, когда он безуспешно пытался сосредоточиться на бумагах. Вторая — её, с отпечатком её губ на фарфоре. Он не позволил служанкам убрать.

Он медленно подошёл, взял её чашку. Поднёс к лицу. От неё ещё пахло едва уловимыми духами, которые она нашла в столице и которые так не подходили к запаху дворца — лёгкими, цветочными, чужими. Он закрыл глаза, вдыхая этот аромат, и в памяти всплыло её лицо в лунном свете, окровавленное, полное ярости и слёз: «Держись, ты слышишь? Ты не имеешь права умирать!»

Его пальцы сжали фарфор так, что тонкая кость треснула. Он не заметил. По щеке, против его воли, скатилась единственная, обжигающая слеза. Он не смахнул её. Пусть видит пустая комната. Пусть видит он сам.

Потом он осторожно поставил чашку на место. Развернулся и вышел. Впереди был день, полный дел: встреча со старейшинами, переговоры о браке, укрепление границ. Будет жизнь. Правильная, предсказуемая, долговая жизнь. Но он уже знал, что с этого дня в этой жизни будет холод. Холод, от которого не спасут ни жаркие угли в очаге, ни пледы из верблюжьей шерсти. Холод опустевшего оазиса, из которого ушла живая вода.

Анастасия смотрела в окно машины. Пустыня мелькала за стеклом, однообразная и вечная. Но она уже не видела в ней ни красоты, ни угрозы. Она видела фон. Фон для пьесы, которая закончилась. Её грудь была пустой и лёгкой, как будто она оставила там все свои органы. Не было ни боли, ни радости — лишь огромная, звенящая пустота, в которой эхом отдавались его последние слова: «Беги. Я отпускаю тебя».

Фатима сидела рядом, глядя прямо перед собой, и время от времени вздыхала. Она ничего не говорила. Нечем было утешить.

Анастасия разжала пальцы, сжимавшие книгу. Открыла её на первой странице. Рядом с буквой «алиф» его твёрдой рукой было написано что-то по-арабски. Она не смогла прочесть всё, но узнала своё имя. И одно слово, которое он учил её в один из первых дней: «прощай» — «вадаан».

Она закрыла книгу и прижала её к груди, туда, где должно было биться сердце. Снаружи солнце окончательно поднялось, залив пустыню беспощадным, равнодушным светом. Дорога вела вперёд, в жизнь, в свободу, в будущее.

Но она уже знала, что часть её навсегда останется там, в оазисе за высокими стенами, с человеком, который предпочёл отпустить её, чем сломать. И эта часть будет молча вопить в пустоте, пока жива будет её память. Прощание состоялось. И от него теперь болело всё.