Пленница (шейха)

Глава 21. Ветер перемен

Прошла неделя. Неделя лихорадочного отслеживания любых новостей, бессонных ночей и бессильной ярости. Затем пришло короткое сообщение от Марка: «Власть в Аль-Сахире сохранилась. Аль-Рашид отступил, но не разгромлен. Шейх Тарик ибн Камаль жив, но ранен. Подробностей нет».

Ранен. Снова. Но жив. Этого было достаточно, чтобы Анастасия смогла сделать глоток воздуха. Она погрузилась в работу с новой, почти маниакальной энергией, пытаясь заглушить тревогу. Она писала статьи, брала интервью, выступала на конференциях. Её карьера шла вверх. Она становилась тем журналистом, о котором мечтала. Но каждую ночь она просыпалась от одного и того же сна: тёмный силуэт на фоне горящего дворца, окровавленная рубаха, и его голос, зовущий её сквозь грохот.

Ещё месяц. Потом другой. Новости из Аль-Сахира стали редкими и туманными. Говорили о реформах, о каком-то «Новом курсе» молодого шейха, о противостоянии с ультраконсерваторами. Имя Тарика мелькало всё реже. Возможно, он отошёл от дел из-за ранения? Или… женился на Саре и теперь правит из тени, укрепляя союз?

Анастасия почти убедила себя в этом. Почти. Пока однажды осенним вечером, когда она возвращалась домой под моросящим дождём, её не остановил у подъезда человек в строгом чёрном костюме.

— Мисс Воронцова? — спросил он на безупречном русском с легким акцентом.

Она насторожилась, рука инстинктивно полезла в сумку за газовым баллончиком.

— Да?

— Вас просит подождать один джентльмен, — он указал на темный, неброский лимузин, стоявший чуть в стороне. — Он просил передать вам это.

Он протянул ей не конверт, а небольшой, знакомый предмет. Каменную фигурку сокола, грубо высеченную из тёмного песчаника. Тот самый, что когда-то стоял у него на столе в библиотеке. Она взяла её дрожащей рукой. Камень был тёплым, будто его только что держали в ладони.

Сердце замерло, потом забилось с бешеной силой. Она медленно подошла к машине. Шофер вышел и открыл ей дверь.

В салоне, в полумраке, сидел он.

Тарик.

Но не тот, которого она помнила. Не шейх в безупречном дишдаше с каменным лицом. Он был в тёмном деловом костюме, без галстука. Его лицо было бледнее, ещё более иссечённым морщинами, а у левого виска прибавился новый, свежий шрам. Но глаза… глаза горели тем же огнём, только теперь в нём не было ледяной стены. Была усталость, боль и какая-то новая, незнакомая решимость.

Он смотрел на неё, не мигая, словно боялся, что она растворится.

— Садись, — сказал он тихо, и его голос, низкий и хриплый, ударил по её душе, как удар грома после долгой засухи.

Она села, дверь закрылась. Машина тронулась, сливаясь с потоком.

— Ты… как ты здесь? Что случилось? Ты ранен, я читала…

— Зажило, — он отмахнулся, его взгляд не отрывался от её лица, как будто он пил её глазами. — Не в этом дело.

Они ехали в тишине, пока городские огни мелькали за тонированными стеклами.

— Ты изменился, — наконец выдохнула она.

— Весь мир изменился, — сказал он. — Или я наконец это увидел. — Он помолчал. — Тот переворот… это была последняя капля. Они хотели вернуть всё назад. К тем временам, когда честь была важнее жизни, а женщина — собственностью. И я понял, что сражаюсь не за будущее, а за прошлое. За то прошлое, которое отняло у меня Лейлу и Амину. За то прошлое, которое едва не отняло тебя.

Он повернулся к ней, и в его глазах была такая нагая, неприкрытая боль, что ей захотелось закрыть лицо руками.

— Я год пытался жить по-старому. Заключил союз с кланом Севера. Обручился с Сарой. — Он произнёс это без эмоций, как констатацию факта. — А потом смотрел на неё за обедом и видел тебя. Слушал советы старейшин и слышал твой голос, читающий стихи Аль-Мутанабби. Я понял, что строю свою жизнь на лжи. И что если я так проживу её, то предам не только себя. Я предам и тебя. И ту частичку веры в лучшее, что ты, сама того не зная, во мне разожгла.

Машина остановилась у набережной Москвы-реки. Дождь уже перестал, небо прояснилось, и редкие звёзды отражались в чёрной воде.

— Я отменил помолвку, — сказал он, глядя в окно. — Распустил Совет старейшин, заменив его Советом рода, куда вошли и женщины. Объявил земельные и судебные реформы. Отменил закон о личной службе за оскорбление. — Он горько усмехнулся. — Мне пришлось рискнуть всем. Тронутый, говорят, шейх. Под влиянием западной наложницы.

Она замерла, не веря своим ушам.

— Зачем? — прошептала она. — Ты мог всё потерять!

— Я уже всё потерял, — он обернулся к ней, и его глаза наполнились такой невыразимой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Когда отпустил тебя. Этот год… это была не жизнь. Это было существование в пустоте. И когда пуля Аль-Рашида снова нашла меня в том дворце, я подумал только об одном: как жаль, что я не услышал твоего голоса в последний раз. Не увидел твоих глаз.

Он взял её руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми, но уже не сжимали, как клещи. Они просто держали.

— Я приехал не как шейх, требующий своё. Я приехал как Тарик. Простой человек, который совершил много ошибок. Который причинил тебе невыносимую боль. Который не имеет права просить о чём-либо. — Он вдохнул полной грудью, как будто готовился прыгнуть в пропасть. — Но я прошу. Не как хозяин. Как мужчина, который любит тешу. Предлагает тебе руку и сердце. На равных. Как партнёр. Как союзник. Как муж.

Он вытащил из внутреннего кармана не кольцо в бархатной коробочке. А сложенный лист пергамента с арабской вязью и печатью.

— Это новый закон, который я подписал вчера. Он разрешает брак шейха с иностранкой, если на то есть его личная воля и согласие Совета. Совет дал согласие. Моя воля… — он посмотрел ей в глаза, — моя воля известна. Осталось твоё согласие.

Он положил лист перед ней, а поверх — маленький, простой золотой браслет в виде переплетённых ветвей — символ оазиса, жизни среди песка.