Пленник

Глава 1. Дождливый вечер

Черногорск — мрачный, сырой, опутанный сизой дымкой, точно паутиной, городок.

Сам по себе Черногорск неплохой, относительно безопасный. Конечно, люди запирают на ночь двери и ставят на сигнализацию автомобили. И все же преступность здесь невелика. Тихий старый город, подходящий любителям дождей, запахов хвои, древесины и душного печного дыма.

Было время, дед Андрей задумывался над продажей родительского дома в Туманной Лощине и переездом в Черногорск. Все же воспитывать отпрыска легче в цивилизации, где и учебные заведения, и развлекательные центры, и медицина. Да, медицина превыше всего.

Но дед Андрея каждый раз что-то останавливало: то отсутствие средств на городскую квартиру (их частный дом в Туманной Лощине стоил значительно дешевле приличной двухкомнатной квартиры в Черногорске), то подступившая зима и требующаяся в связи с похолоданием «перебортовка» старенькой «Митсубиши», то налоги и прочие причины, бьющие по карману.

Так семья Шварца и приросла к дому по улице Верёвочной, в сером, промозглом, охваченном плаксивой погодой поселке.

Этим дождливым сентябрьским вечером было особенно неспокойно. Угрожающе черное небо пронзила яркая вспышка. Гром гулко прокатился по местным окрестностям и хорошенько встряхнул Туманную Лощину, численность которой составляла около девяти тысяч человек. В Туманке (как лаконично окрестили поселок местные) практически никогда не происходило ничего особенного. Жители вели рутинную жизнь: растили детей, ходили на работу, ухаживали за садом и живностью, у кого таковая имелась, отдыхали в свободное от забот время и ложились спать. И так каждый день.

Но с приходом осени все изменилось. В каждом переулке слышались осторожные перешептывания: «...псих вернулся», «…говорят, он ушел в лес, а потом возвратился уже другим», «...он убил в городе нескольких девушек, трех или четырех, и теперь прячется здесь, в поселке». От ядовитых слов на душе у шестидесятидвухлетнего дед Андрея, как звали его ученики, было тягостно.

— Я ознакомился с заключением психиатра, — задумчиво произнес доктор местной больницы, Михаил Иванович Козлов. — И я не согласен. В заключении говорится, якобы «симптомы диссоциативного расстройства личности» на основании проведенного обследования не выявлены. Это более чем странно. У Ефима расщепление личности налицо. В его случае не требуются никакие тесты… — Козлов задержал взгляд на дубовой двери в подвал.

Что-то сильно ударило ее изнутри.

Как и Козлову, Андрею Алексеевичу Шварцу, учителю физкультуры, стало не по себе.

— Подумаем, что можно сделать. Ясно, что держать Ефима в подвале — просто немыслимо, ведь он болен. Ему требуются особые условия, которые может предоставить только реабилитационный центр. Но они считают его «полностью дееспособным»! — Козлов раскраснелся от возмущения. — Что там за врачи сидят в этой городской психиатричке? Понабрали черт знает кого, а люди остаются без должного лечения! И попробуй докажи стервятникам, что они неправы, — доктор вынул платочек из нагрудного кармана и провел по увлажнившейся шее. — Ясно одно — действовать нам предстоит самостоятельно.

— Хотел бы я перевести Ефима в комнату. Но в прошлый раз он выбросил из окна домработницу, которая помогала мне по хозяйству. Бедняжка еле уцелела. И это после курса терапии в стационаре! — дед Андрей обреченно ссутулился.

Дверь снова громыхнула, грозясь слететь с петель.

Доктор настороженно просканировал ее взглядом, словно взвешивая: выдержит или не выдержит. Шею дед Андрея свело судорожным спазмом.

Шварц и Козлов были друзьями, сколько себя помнили. Они родились в Туманке, ходили в один детский сад, вместе учились и почти одновременно женились. А вот сыновья у них родились с разницей в десять лет. Сначала у Козлова, затем поздний ребенок у Шварца.

Доктор натянул бейсболку до самых бровей и тронул козырек.

— Андрей Алексеич, мне пора. Сегодня еще дойти до Ульяновых — у них дочь температурит. А потом не помешает и самому отдохнуть. Если что, сразу звони. Телефон у меня всегда под рукой. Не забудь добавить в еду седативное.

Дед Андрей снова кивнул и, следуя за доктором в прихожую, взволнованно спросил:

— А дочь-то которая из них?

— Что? — обернулся Козлов.

— Говоришь, у Ульяновых недомогает дочь. Старшая или младшенькая?

— А-а-а. Да-да, старшая, Влада.

Очередной раскат грома поглотил яростный пинок в дверь. Дверь, которую дед Андрей боялся открывать. Она скрывала то, что не должно разгуливать на свободе. То, что должно быть спрятано ото всех. То, с чем уже несколько лет боролся вдовец Шварц один на один. Он бы никогда не подумал, что смерть жены — это добрый знак.

Смерть — это всегда трагедия. Хотя бы для одного человека в целом мире.

И все же хорошо, что Настасья упокоилась до того, как с сыном произошла чертовщина.

Ведь дед Андрей не верил, что Ефим болен. Он чувствовал — с сыном творится нечто похуже. То, чему логического объяснения не найти.

Дед Андрей закрылся изнутри и обвел морщинистыми глазами дом. То было старомодное строение, обшитое снаружи деревянной вагонкой, покрытое невзрачными обоями внутри. В левой части первого этажа располагалась комната с камином, двумя креслами и несколькими массивными книжными шкафами, далее небольшое пространство в качестве прихожей, в укромном углублении которой укрылась дверь в подвал. Правую часть дома занимала кухня-гостиная с древними деревянными шкафчиками, пожелтевшей от времени столешницей и загрязненной плитой. Раковину переполняли грязные тарелки, которые дед Андрей все никак не мог вымыть из-за засора в сливе.