Пленники рассудка и безумия

Пролог. Безумец с третьего этажа

Алиса

Он сидел у окна палаты в инвалидном кресле и казался вполне безобидным для человека, который пребывал в лечебнице для душевнобольных вот уже одиннадцать лет, почти половину жизни.

Даже при дневном свете из зарешеченного окна Мэттью Хэдлесс был похож на призрака, бледную тень, фантома, если не считать рыжих растрёпанных волос. Они свисали неровными прядями, стелились языками пламени до самых плеч, горели ярким пятном на фоне серой палаты и такой же больничной пижамы. Он чуть качнулся навстречу мне, и пламя всколыхнулось.

Я осторожно шагнула ближе, поставила поднос с обедом на прикроватную тумбочку, и только тогда наши взгляды встретились. Глубокие зелёные глаза Мэттью Хэдлесса с расширенными зрачками и яркой радужкой смотрели на меня так проникновенно, что моё сердце замерло.

— Добрый день. Я Алиса Лидделл, ваша новая сиделка, — представилась я, стараясь не делать резких движений. Только шумно вдохнула и захлебнулась ароматом роз, который стлался по комнате. — Доктор Хэйз назначил меня приглядывать за вами.

Главный врач предупреждал, что безумие пациента заразно, а третий этаж лечебницы — нечто вроде лепрозория с одним единственным, особенным, больным.

Мне стало не по себе. Он изучал меня с затаённым интересом. Словно что-то подозревал, предвкушал моё появление на пороге его палаты. Словно ждал долгие одиннадцать лет своего заточения. Именно меня, а не очередную скучную сиделку.

— А я тот самый Мэтт… — произнёс он хрипло, искривив губы в странноватой улыбке, как будто давно не позволял себе радоваться и забыл, как правильно это делать.

Я отступила на полшага назад, ощутив неприятный холодок, пробежавший по спине. Его движение смотрелось притягательным и отталкивающим одновременно, как у затаившейся змеи. Неудивительно, что этот пациент заслужил дурную славу, а слухи о нём походили на мистические предрассудки.

— Мэттью Хэдлесс, — поправила его я, стараясь вернуть дистанцию между нами, которую он только что попытался грубо нарушить. Открыла журнал, занесла карандаш над бумагой, чтобы сделать пометку о наглой бесцеремонности пациента. Задумалась, скользнув взглядом по пустынно-белой палате, отмечая некоторую обветшалость. — Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Хэдлесс?

— Превосходно, особенно моя нижняя половина, — он усмехнулся и кивнул на собственные ноги.

— Простите? — уточнила я на всякий случай и постучала карандашом по журналу, переведя взгляд на пациента. Он что, старался шутить? В его-то положении?

— Я говорю: чувствую себя превосходно, — повторил Мэттью и растянул губы в нервной улыбке. — Одиннадцать лет назад мои собственные ноги перестали меня слушаться, и с тех пор остаётся только шутить о них. Привыкайте.

Я согласно кивнула. Сарказм — хороший признак. Значит, это место не убило в нём что-то человеческое.

Я сделала новую запись в журнале, чтобы спрятаться от горящего взгляда, с которым Мэттью меня изучал.

— Прекрасно. Не расскажите, что вам снилось? — следующий вопрос из стандартного протокола. Доктор Хэйз подчеркнул его дважды, наверняка хотел, чтобы я уделила снам пациента пристальное внимание.

Пациент резко выдохнул, судорожно, как в приступе истерии. Его грудь под серой больничной рубашкой содрогнулась в нервном лихорадочном дыхании.

— Вам плохо, мистер Хэдлесс?

— П-пустяки, — хрипло пробормотал он и запустил пальцы в рыжую шевелюру. Застыл, рассматривая серую штукатурку стены, а затем задал самый странный вопрос, к которому наша беседа совсем не располагала:

— Как думаете, чем ворон похож на письменный стол?

Я расслышала в голосе странную, неуместную, болезненную надежду, почти мольбу человека перед казнью.

Повисла тишина. Мэттью с нетерпением ждал ответ, только уголок губ подрагивал, как будто от моих слов зависела сама судьба. Он подался вперед всем телом, и я невольно отступила на шаг, чувствуя, как сердце судорожно заколотилось при его приближении.

Я задумалась и опустила взгляд в журнал, занесла карандаш, гадая, стоит ли записать и этот странный вопрос, который звучал как-то слишком лично, будто приглашение на танец?

Вороны — черные, мрачные предвестники бед, хотя некоторые считают их умными птицами. Письменные столы — деревянные, коричневые, массивные, предмет гарнитура. Ничего общего. Абсолютно. Но сам вопрос я где-то уже слышала. В памяти всплыли изящные наручные часы с ажурной надписью.

— Эта загадка была на маминых часах, — вслух пробормотала я и заправила по привычке прядку за ухо.

Пальцы Мэттью Хэдлесса напряглись, желваки заострились. Странно, но мне почему-то стало неудобно и захотелось оправдаться перед человеком, которого я видела впервые в жизни.

— Простите, я не могу придумать внятного ответа. А какой правильный?

Но лицо моего собеседника уже изменилось. Глаза потухли, плечи опустились, а рука, которую он, как я только сейчас заметила, протянул ко мне, застыла в воздухе и безвольно упала на колени. Хэдлесс болезненно сжался, обхватил плечи руками, словно я ему в грудь воткнула нож.

— Не скажу, — прошептал он с болью в голосе, зажмурился и сцепил пальцы на плечах.