Плохая девочка для мажоров

Пролог. Жирная

Пролог. Жирная

Я никогда не была красивой в том смысле, который вкладывают в это слово мужчины вроде Марка Волошина.

В моём теле всегда было что-то лишнее. Сначала детские бока, которые мама называла «милыми». Потом подростковый жир на бёдрах, из-за которого я научилась носить чёрное во всех вариациях. К восемнадцати сантиметры распределились так, как будто природа решила пошутить: грудь — да, талия — нет, задница — пожалуйста, с горкой, бёдра — война и мир.

Толстуха. Пышка. Пончик. Жирдяйка.

К двадцати годам я слышала все варианты.

Но самое смешное — не в словах. Самые острые ножи не летят из чужих ртов. Они тихо входят между рёбер, когда ты смотришь в зеркало и понимаешь: они правы. Ты никогда не будешь одной из тех, чьи фото лайкают тысячами. Ты никогда не увидишь в мужском взгляде того голодного блеска, который описывают в книгах.

В книгах.

Я читала их сотнями. Глотала за ночь, шурша страницами в панике — боялась не успеть допрожить чужую страсть до того, как погаснет свет в общаге.

Там всегда были девочки с изюминкой. Слишком умные. Слишком дерзкие. Слишком худые в нужных местах и слишком пухлые — только в губах. Их героини могли позволить себе послать мажора на три буквы, а через три главы он уже рыл носом землю у их ног.

Я пробовала. Честно.

Послала Марка Волошина, когда он на третьей паре перегнулся через проход и громко, для всех в потоке, сказал: «Лиза, ты не думала похудеть? А то ты занимаешь два места в аудитории. Неудобно же».

Смех. Полторы сотни смеющихся ртов. Преподаватель кашлянул и не сказал ни слова — Волошиным нельзя, у них папа ректору коттедж подарил или что там на самом деле.

Я тогда сказала: «Иди на хер, Марк».

Тихо. Почти шёпотом. Но он услышал.

Улыбнулся.

Вот эту улыбку я запомнила навсегда. Не потому что она была красивой — да, Марк Волошин фотогеничен, как идиотская открытка с 14 февраля. А потому что в ней не было ни капли злости.

Только предвкушение.

Как у кота, который зажал мышонка и теперь наслаждается моментом.

С того дня начался ад.

В прямом смысле. Не метафорическом.

Сначала пропала курсовая. Нет, не потерялась — исчезла из моего ноутбука. Вместо неё на рабочем столе появилась папка с названием «Жир лучше жрать». Внутри — одно фото: я в общаговском коридоре, с бутербродом, в растянутой футболке, из-под которой торчит складка живота.

Фото сделали без моего ведома.

Отправили всей группе.

Потом начались «случайные» столкновения в коридорах, после которых мои книги летели на пол. Кофе — на белую блузку перед семинаром.

Марк появлялся везде. Смотрел на мою реакцию. Ждал слёз — я их не дала. Ждал очередного «иди на хер» — я молчала. Ждал, когда сломаюсь.

Но ломаться я умею только в душе, под горячей водой, размазывая тушь до состояния панды как под дурманом.

А на людях — каменное лицо, два тоннеля до центра Земли в зрачках и такая прямая спина, что позвонки трещат.

Потом в игру вступил Кирилл.

Кирилл Греков.

Марк был ярким, как удар током. Кирилл — тихим ядом. Он не смеялся, когда Марк шутил. Он просто смотрел. И от этого взгляда хотелось проверить, не надела ли я свитер наизнанку. И пульс подскакивал до ста, когда он садился рядом в библиотеке и полчаса молча листал конспект.

Они были разными. И одинаковыми.

Оба — богатые. Оба — красивые в той степени, которая вызывает аллергию. Оба — привыкли брать то, что хотят.

А хотели они, как выяснилось, моих страданий.

На третьей неделе травли Кирилл «случайно» пролил на мою курсовую кофе. На четвёртой — Марк выложил в общий чат то самое фото, только в другом ракурсе. В пятой — они оба подошли ко мне после пар и сказали негромко, в два голоса:

— Слазь со стипендии, Лиза. Или мы сделаем так, что ты вообще из универа вылетишь.

Я смотрела на них.

На дорогие часы на запястье Марка. На идеально сидящую рубашку Кирилла. На их чистые, ухоженные лица, которым никогда не понять, что значит выбирать между гречкой и хлебом в конце месяца.

И что-то щёлкнуло.

Знаете это чувство, когда ныряешь в ледяную воду? Сначала шок. Потом пустота. А потом — взрыв. Адреналин заливает всё, и ты понимаешь: либо я их, либо они меня. Третьего не дано.

Я тогда ничего не сказала.

Просто улыбнулась. Той же улыбкой — предвкушающей, кошачьей, чужой.

Марк напрягся — я заметила. Кирилл прищурился.

А я развернулась и ушла. В общагу. К ноутбуку. К идее, которая родилась за секунду до этого щелчка.

Они хотели унижать меня?

Отлично. Я дам им такую возможность.

Но в конце игры — я им гарантирую — плакать будут не мои подушки по ночам.

Я сидела в своей комнате — девять квадратов на троих девочек, соседки ушли на свидания, мне привычно оставаться одной — и смотрела на пустой документ.

План мести.

Я перебирала варианты. Подстава с преподавателем? Слишком мелко. Жалоба ректору? Бесполезно, Волошин-старший — спонсор универа. Слив их грязных тайн? Нет у них тайн, они идиоты, с грязью не скрываются, им всё равно. Они уверены в своей безнаказанности так, как уверен только тот, кого ни разу не били по-настоящему.

Значит, нужно бить туда, где они уязвимы.

Где их ломали?

Я вспомнила, как Марк флиртует на вечеринках. Ни одной девушке не отказывает, но ни с одной не остаётся на утро. Трахает и выбрасывает. Ему нужна власть, не нежность.

Кирилл вообще ни к кому не подходит. Сидит в углу, пьёт виски, смотрит. Ни разу не видел, чтобы он кого-то касался. Руками — нет. А взглядом — раздевает каждую юбку в радиусе ста метров.

Что их объединяет?

Конкуренция. Скрытая. Они дружат с детства, но я видела, как Марк сжимает челюсть, когда Кирилла хвалит профессор. Как Кирилл отводит глаза, когда Марк закадрил очередную первокурсницу.

Они не делятся.

Ничем.

Идея пришла внезапно, липкая и такая неправильная, что от неё стало жарко.