Плохая пьеса для хороших актёров

Глава 3

Седов входит в погружённую в полумрак прихожую. Из-за полуприкрытой двери спальни струится свет от телевизора. Доносятся приглушённые голоса актёров.

Он не спеша снимает верхнюю одежду, разувается – совсем тихо, уже по привычке. В последнее время некогда уютная квартира походит на склеп: гнетущая тишина давит со всех сторон, и каждый шорох, звук или вздох пугает до мурашек. Там, в институте, Владимир чувствует себя по-настоящему живым, нужным, а здесь…

Здесь он меньше всего хочет находиться, но уйти отсюда попросту не может.

На плите стоит сковорода с тайским рисом: Кристина с мая сидит на особом питании, пытаясь сбросить ненавистные, лишние килограммы. Для него никакой еды нет.

Стараясь не привлекать внимания жены, Седов готовит нехитрый омлет из яиц, молока и зелени и садится ужинать. По правде говоря, такой образ жизни становится всё большей обыденностью, что ужасает Владимира, но он не в силах это исправить. Кристина плохо идёт на контакт, а в те редкие минуты, когда она всё же заговаривает с ним, он слышит в свой адрес лишь оскорбления и обвинения.

И почему только не существует способа узнать, когда любимый человек вдруг превратиться в того, кто будет тебе причинять самую сильную боль? Возможно, знай люди это наперёд, жизнь их стала бы значительно лучше.

Тарелка очень скоро пустеет, и Седов ставит её в раковину.

Идёт в душ.

В книгах часто пишут, что горячий душ способен смыть плохие воспоминания прошедшего дня, но почему-то он чувствует лишь, как в канализацию утекают последние осколки его недолгого счастья. Даже когда он понимает, что чист, он ещё несколько лишних минут стоит под тёплой струёй, бесцельно глядя на стену. Драгоценные минуты покоя и тишины…

Когда Седов выходит из душа, повязав на пояс полотенце, он лоб в лоб сталкивается с Кристиной. Она на две головы ниже мужа, но смотрит с такой ненавистью, будто это она – Голиаф, а он лишь жалкий Давид на её фоне. К тому же, без заветной пращи и спасительного камешка в кармане.

Девушка обводит взглядом его рельефный пресс, немного потерявший форму от однообразного питания, но всё ещё хорошо видимый, поднимается до влажной, волосатой груди, оценивает крепкие для обычного учителя руки и, наконец, смотрит мужу прямо в глаза.

– Я что, по-твоему, должна мыть за тобой посуду? – она скрещивает худенькие ручки (и куда ей только худеть!), из-за чего, натянувшись, футболка очерчивает её подтянутую грудь. Даже в двадцать восемь она всё ещё смотрится потрясно, что, с ревностью, подмечает про себя Владимир. – Ты помнишь наш уговор? М?!

Седов тяжело вздыхает, проводит пальцами по бровям, пытаясь скрыть усталость и грусть в своих глазах. Несколько секунд он стоит так, пытаясь собраться с мыслями, но те, словно хаотичные молекулы, носятся в объёмном пространстве его мозга, не желая объединяться вместе. Но, преодолев бурю эмоций, рвущую его изнутри вот уже третий месяц, он всё же напускает на себя маску непроницаемости. Он – безразличие. Он – спокойствие. Он – спрятанная в глухих стенах любовь.

– Ты же слышала, что я только пришёл. Помою, как только немного отдохну. – Владимир пытается обойти ненавистно-обожаемую Кристину, но та преграждает проход. Её иссиня-зелёные глаза с островками жёлтых невусов, придающих ей чудный, но прекрасный вид, прожигают череп Седова насквозь. Точно она пытается выжечь его разум, чтобы раз и навсегда избавиться от мужа.

– Нет! – Кристина тычет пальцем в широкую грудь Седова. Лакированный ноготочек больно впивается в разгорячённую кожу. – Ты сейчас же пойдёшь и уберёшь за собой, чтобы в моём доме не оставалось и следа грязи!

Началось. Прямо сейчас, как и каждый день на протяжении трёх месяцев, Владимир проклинает опрометчивое решение – взять ипотеку на двоих. «Квартира в элитном районе: уютный двор, личная парковка, близкое расположение всех необходимых учреждений! Больница, школа, детский сад, метро – всё в шаговой доступности!».

Взрослый мужик, а так глупо взял и купился на увещевания продажников. И слова вечной любви Кристины. Кому как не ему – преподавателю литературы – знать, что даже мифические боги в величии и бессмертии своём, не могут найти общий язык и любить друг друга до конца вечности? Даже они, кто является символами мудрости, красоты, стойкости, силы, величия и этой самой любви, в конце-то концов. Что уж говорить о простых смертных. Любовь – приятная сказка, всегда заканчивающаяся болью.

– Кристи, мы много раз говорили об этом: это наша общая квартира. – отвечает Седов и видит, как от возмущения челюсть жены едва ли не достаёт до груди. Поспешно добавляет: – Но я сейчас же пойду и уберу за собой, потому что и так хотел это сделать.

– И сделаешь, а как же?! – не унимается девушка. Владимир понимает, что посуда стала лишь крючочком, зацепившим зарождающиеся тенёта ссоры. – Ты думаешь, я прожила с тобой семь лет для того, чтобы убирать за тобой? Нет уж, дорогой! Помни: как только мы расплатимся с этой чёртовой ипотекой, твоего духу тут и близко не будет.

– Но…

– Нё ми вместе за неё плятили! – гнусавым голоском пищит Кристина. Конечно, хочешь унизить собеседника – начни его передразнивать. – Если ты не забыл, то однажды ты мне сказал: «Если мы с тобой разойдёмся, то я оставлю тебе всё, что у меня есть». Или может было не так?

На правой щеке Седова наливается багрянцем идеальный кружок: реакция его организма на любой стресс. Он всегда бесил Кристину, и сейчас, кажется, она вскипит ещё больше, когда его увидит. От кружка покалывающее тепло разливается по всему лицу и оседает в ушах, делая их абсолютно красными даже в неярком освещении коридора.

Когда Кристина не знает, что сказать, она всегда припоминает однажды брошенные фразы в порыве любви или страсти, минут счастья или ненависти. Эта дурная привычка каждый раз, по её мнению, служит ей отличным щитом в любом конфликте.

– Говорил. – сквозь зубы цедит Седов.

– Говорил, значит… Ага. И, получается, не будешь отказываться от них, так? Хоть что-то мужское ведь в тебе должно было сохраниться, чтобы хоть слово своё ты смог сдержать. Хотя бы тут останься мужиком, а не сопливой тряпкой!