Плохая пьеса для хороших актёров

Глава 5

Неделя пролетает почти незаметно. Учебный процесс входит, наконец, в полную силу, «застывший» на лето институт просыпается от полуторамесячной спячки. Всё больше новых лиц появляется в жизни Седова, всё чаще он узнает в коридорах умные, не лишённые наивного очарования глаза студентов-первокурсников. Они, в свою очередь, узнают его и непременно здороваются, что происходит с другими педагогами крайне редко.

В понедельник Седова к себе вызывает Дарья Александровна, директриса. Пожилая женщина обеспокоена влиянием Владимира Викторовича на молодые умы: из каких-то особых источников до Дарьи Александровны доходит информация, что преподаватель нарушает прописанный в рабочей программе план обучения.

– Вы не режиссёр и не ставите дурацких пьесок в стенах своей аудитории, – возмущается директриса, – Не понимаю, с чего вы решили, что можете заниматься хоть чем-то, кроме преподавания литературы.

Бойкая, шестидесятилетняя Дарья Александровна, обрядившись в невзрачный строгий костюм, типично-клерковского коричневого цвета, как в толстенную кольчугу, защищающую её от всякого вольнодумничества, тычет Седову документом едва ли не в лицо.

– Мне прекрасно известно, что в прошлом вы играли в театре и неоднократно сами занимались постановками спектаклей. Но попрошу вас вспомнить о том, что вы, в конце концов, давно стали преподавателем литературы и именно ей должны обучать студентов. Я не позволю превращать серьёзный предмет в цирковой балаган! – от возмущения, очки Дарьи Александровны сползают на кончик носа, а из подбитой, серенькой причёски выбиваются тонкие прядки.

– Простите, но разве я, как педагог и от части воспитатель, не должен создать такие условия для ребят, чтобы им было интересно заниматься моим предметом? – парирует Владимир Викторович. Ему мало интересны споры с изжившим себя поколением педагогов «старой закалки», но, к несчастью, нападки самой директрисы проигнорировать он не может.

– Вы что же, считаете, что обучение бывает весёлым? – опешила Дарья Александровна.

– Конечно! – победно восклицает Седов. – Всё зависит лишь от нашей подачи, от того, как преподнесём мы материал.

– Ну уж нет! Получение знаний – это вам не клоунада, здесь нет места хиханькам да хаханькам. Прошу вас, Владимир Викторович, и при том настоятельно, чтобы вы прекратили самоуправство и действовали строго согласно написанному лично вами же плану. И точка.

Владимир Викторович пытается подобрать слова, но кроме литературно-матерных никаких на языке больше не вертится. Он сжимает кулаки до напряжения, чувствуя, как натягивается кожа на крепких костяшках.

– Я постараюсь. – наконец, выдавливает он и, развернувшись на пятках, покидает кабинет.

На кафедре Седов находит только Беликова; остальные преподаватели разбежались на занятия. Свет из окна падает на его фигуру, очерчивая излишним сиянием и без того светлые волосы. Молодое лицо двадцатидевятилетнего педагога кажется ещё моложе, точно в кабинет ворвался подросток, пока взрослые вышли по делам. Гладкое, точно стекло, лицо аккуратно скрывается под сложенной козырьком ладонью. Видимо, лучи солнца попадают на экран телефона, на котором Беликов что-то старательно рассматривает.

Стоит лишь замку щёлкнуть, как Степан, будто нашкодивший ребёнок, виновато озирается и, завидев друга, прячет телефон в карман. И какие только тайны он там так тщательно скрывает? – думает Владимир, но почти тут же о них забывает.

– О, ну что говорит полоумная мигера? – Беликов поспешно закидывает одну ногу на другую, словно пытается что-то спрятать. – Когда собираешь вещички?

Седов ухмыляется тупому подтруниванию и поддерживает шутку:

– Сказала: как только тот идиот с кафедры театралов выпустит хоть одного достойного студента, так я сразу полечу куда подальше.

Ранее улыбавшийся Беликов, кажется, немного дуется на грубость Седова, но тот, чтобы не превращать и без того не самый приятный день в неделе в невыносимый, переводит тему:

– Я тут придумал, как попробовать пробить брешь в обороне Кристины.

– И как же? – Степан заинтересованно вскидывает брови.

– Вот мой бронебойный снаряд, – Седов достаёт из кармана джинс два билета в театр. – К нам приезжают вахтанговцы с Царём Эдипом. Думаю, хоть имя Римаса Туминаса ей ни о чём и не говорит, но так или иначе история её заинтересует. К тому же, говорят, бьёт по эмоциям так, что остаётся либо рыдать, либо любить свою половинку до одурения.

Владимир протягивает другу билеты. Степан критически осматривает глянцевые, чёрные прямоугольнички, точно не верит, что они настоящие.

– Хорошие места взял, я смотрю. Зал, пятый ряд. Откуда деньги у преподавателя литературы?

Седов загадочно ухмыляется.

– Места знать надо. Тётка в театре работает, предложила за треть цены, когда узнала, что с Кристиной у нас проблемы.

Беликов покачивает головой – мол, согласен. Только на лице его Владимир читает неодобрительное недоверие.

– Что не так? Думаешь, не поможет?

– Как тебе сказать… – Беликов, наконец, удосуживается встать с насиженного места, поправляет что-то в районе паха. – Театр? Нет, я, конечно, как театрал полностью выбор одобряю, но это ведь так… – Степан двигает челюстью, точно пытается прожевать фразу, как кусок плохого мяса. – Банально, что ли. Безвкусно. По-детски.

Владимир удивлённо пучит глаза.

– Я к тому, – продолжает тот, – что будь я кем-то вроде твоей жены, я бы, пожалуй, отказал тебе. Да, именно так. А ещё бы залепил пощёчину.

Седов не знает, что и подумать. Конечно, Беликов давно говорит о том, что брак с Кристиной окончательно разрушен и что пытаться спасти его, то же самое, что и склеивать сладкой водой разбитую чашку: попытаться, конечно, можно, но главное вовремя понять, что занимаешься бесполезной ерундой.

Он прокручивает в памяти все склоки последних месяцев, все ссоры, что между ними произошли. Он признаёт, что Кристина давно не видит границ, переходит на личности, откровенно насмехается и даже больше – оскорбляет, смешивает с грязью. Ведь прекрасно знает, что после того случая он, Седов, никогда не попытается ей серьёзно ответить или, упаси Боже, поднять руку.