Плохая пьеса для хороших актёров

Глава 17

– Егор, давай для начала поговорим, а уж затем будема размахивать кулаками, – Владимир Викторович пытается успокоить парня, хотя сам внутри кипит не меньше, чем Везувий.

– Обязательно поговорим... – цедит тот. – Ментам всё расскажете!

Егор делает неуверенный шаг, а затем такой же неумелый выпад, едва не касаясь щеки преподавателя. Седов легко уклоняется, и лежащая на руках Маша для него абсолютно не проблема. Напротив, ощущение тепла от её тела, беззащитность, возникшее чувство рыцаря, готового броситься на спасение нежной принцессы, будит в нём сокрытую доселе энергию. Энергию, которую он подавлял слишком долго.

– Угомонись, сопляк! – рявкает Владимир Викторович, пятясь. – Тебя я не собираюсь бить и ей ничего плохо не сделаю.

– Ага, а чего это тогда она бессознанки? – выкрикивает Лина откуда-то сзади. – Или вы её спать пошли укладывать?

Ох, будь у него возможность, он бы им обоим задал такую трёпку, чтобы во век не забыли. Егор тем временем готовится к новому удару; примеривается, взвешивает кулак, целит по слабым точкам – ногам, шее, паху. Единственное, что ему мешает – подруга Маша, но если он не освободит её, то ей, конечно же, будет значительно хуже.

– Да не жди ты, ударь его! – срывающийся голосок бьёт по перепонкам. – Он же старый, куда ему!

Старый?! От возмущения Седов полуоборачивается в сторону Князевой и делает главную ошибку. Егор, никогда раньше не дравшийся, по крайней мере один на один, бросается со спины и обрушивает удар. Твёрдые костяшки больно врезаются в затылок; средний казанок слегка отходит в сторону, и по руке Егора точно пускают разряд электрического тока. Он вмиг отдёргивает руку – даже раньше, чем оглушённый Владимир Викторович, теряя ориентир, заваливается вперёд на подкошенных ногах – и кричит. Седов слышит визг откуда-то справа, замечает, как быстро земля оказывается перед лицом, и как быстро легчают руки, из которых на землю падает Мария.

Тупая боль проходит от затылка к мозгу, от мозга к челюсти, от челюсти к грудной клетке, а оттуда, минуя всякую логику, моментально распространяется по всему телу, точно в голову ему ударила арматура. Забывая о себе, Седов почти тут же пытается подняться: асфальтированная дорожка в нескольких сантиметрах от носа зазывно мечется перед глазами. Мир расплывается, но при этом преподаватель видит, как по земле, точно маленький ребёнок, бочкой катается Егор. Рядом, припав на колени, Лина пытается привести в чувства Машу.

Наконец, Седову удаётся уверенно встать на ноги. Хотя тело его и покачивается из стороны в сторону, он ощущает, что готов продолжить начатое – кроме того, внезапная ярость наполняет нутро неугасимой энергией. Он оказывается возле Лины – по лицу размазана тушь, розовые волосы сбились в воронье гнездо, из расселины рта доносится плачь и крик, и мольбы о помощи – хватает её за плечо и поднимает. В её глазах он видит страх, но не тот, что однажды ему довелось увидеть на первом занятии, когда эта троица опоздала и почти сразу же привлекла к себе всеобщее внимание, а страх настоящий, животный, каким его рисуют в книжках. Её зрачки буквально верещат, требуя объяснений и мало-мальской защиты, но всё тщетно.

– Ты должна мне помочь... – говорить тяжело, зубы как будто превратили в камень. Язык засох. – Успокой этого... идиота. Её надо домой отвезти.

Лина, не понимая, глядит то на подругу, то на друга, то на преподавателя. Что делать – непонятно. Кто прав – тем более. В её восемнадцать лет никто не говорил, что она будет принимать такие серьёзные решения: добить Владимира Викторовича или прислушаться к тому, что он говорит. Может быть, он и правда хочет лишь помочь? Но кто тогда сотворил с Машей такое? Шквал вопросов и роящихся мыслей легко угадываются опытным взглядом Седова.

– Послушай, нам надо отсюда валить. Всем! – он трясёт её за плечо. – Понимаешь? Бери этого горе-защитника, грузи в мою машину. Мне нужно кое-что сделать – и я сразу к вам. Ясно?

Лина судорожно кивает. Слёзы кончились, осталось лишь непонимание и желание как можно скорее завершить этот проклятый день.

Седов снова подхватывает на ослабевшие, но всё ещё крепкие руки, Лисицкую и идёт в сторону своей машины. Следом плетутся двое студентов, и он глядит на них с долей презрения и тоски – они поступили благородно, пусть и крайне глупо.

Владимир осторожно укладывает Марию на заднее сидение Фортунера и говорит, чтобы Егор сел спереди – Князевой нужно поддерживать подругу.

– Сидите, я скоро, – наказывает Седов, точно малым детям.

– Но куда...

– Ждите, – отрезает преподаватель.

Затылок ноет, зубы скрипят. Седов двигается по стене клуба, стараясь не попадаться на глаза остальным празднующим. В полутьме, слепящей светомузыке, алкогольных парах никто и не обращает внимания, что преподаватель выглядит явно очень и очень плохо. Все заняты своими мыслями и желаниями.

Владимир выдыхает, точно перед серьёзной схваткой на ринге, хватается за ручку двери и проникает обратно в женский туалет. На полу лужица крови, с раковины мерно покапывают жёлто-оранжевые капельки непереваренной пищи. И никакого Степана.

Седов оглядывает всю комнату – пусто. Беликов воспользовался заминкой и слинял, точно сухопутная крыса с тонущей галеры, и, вероятно, через чёрный ход. Истинный трус. От злости Владимир бьёт по плитке, и одна из них, словно яичная скорлупа, трескается, обагрённая кровью. Но боли нет. Уже нет.

В это время дверь в саму уборную открывается, и на пороге появляется несколько девушек. Несмотря на то, что они вусмерть пьяны, они все, как одна, поднимают визг, будто бы активировалась мощнейшая сигнализация. В сторону Седова летят туалетная бумага, кисточки и щёточки, сумки и даже один телефон.

– Убирайтесь! – кричат они. – Мы охрану вызовем!

Ага, вызовут они. Сами студенты договорились, чтобы охрана в этот день отошла со своего поста куда-нибудь подальше, а записи с камер – вот неожиданность – могут и пропасть. Пусть и на несколько часов.