Плоть и пепел: Корни Греха. Бесплатно

Кровь и мёд

Сто лет назад.
Остров Аура, храм Первородного Греха.

Я лежу на алтаре, и мой муж смотрит на меня так, будто я уже мертва.

Он прав.

Я умру через несколько минут, но сейчас, пока сердце ещё бьётся, я чувствую каждую трещину в этом камне. Холод просачивается сквозь спину, и он такой же, как его поцелуи последние десять лет. Такие же ледяные. Такие же пустые.

— Ты готова, любовь моя? — спрашивает Морган.

Он называет меня «любовь моя», но я вижу его глаза. В них нет любви. В них голод. Он смотрит на меня как на чашу, которую собирается осушить.

— Я готова, — говорю я.

Я не дрожу. Я давно научилась не дрожать перед ним. Ещё когда он впервые привёл меня в свои Костяные Сады и показал гарем. Тогда я была живой, а они — мёртвыми. Теперь я стану одной из них.

О, боги, какая ирония.

Я поворачиваю голову и смотрю на остальных. Четыре пары. Четыре женщины, которые тоже сегодня умрут. Каждая из них лежит на своём алтаре, и каждая считает, что жертвует собой ради любви. Дуры.

Я единственная, кто знает правду.

Мы умираем не потому, что нас любят. Мы умираем потому, что наши мужья хотят жить вечно. Потому что они хотят забрать себе нашу способность чувствовать. Нашу боль, наш страх, наш последний, судорожный выдох.

Вот что такое Первородный Грех. Это не ритуал любви. Это кража.

Чаша в центре зала похожа на сжатый кулак из человеческих костей. Чьих, я не знаю. Может быть, тех женщин, что умирали до нас. Может быть, тех, кто умрёт после. Я не спрашивала. Мне не хочется знать.

— Я люблю тебя, — шепчет Морган.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Его губы сухие. Они пахнут ладаном и гнилью. Я знаю этот запах. Так пахнет его гарем. Так пахнет его любовь.

— Я знаю, — отвечаю я.

Потому что что ещё я могу сказать? «Ты врёшь»? «Ты хочешь не меня, а то, что я чувствую»? Бесполезно. Он мужчина. Он герцог. Ему нужна власть, а не я.

Я закрываю глаза, и мир становится красным.

Под веками пульсируют мои собственные сосуды. Я слышу, как бьётся моё сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Оно боится. Оно знает, что через минуту его вырвут из моей груди и бросят в чашу.

«Не бойся», — мысленно говорю я ему. «Это быстро. Это почти не больно».

Я лгу.

Больно будет.

Когда жрецы начинали репетировать этот ритуал на рабах, я слышала их крики. Я слышала, как они выли, когда у них вырывали эмоции прямо из живых тел. Это была не физическая боль. Это было что-то другое. Это было чувство, как будто из тебя вынимают душу, но оставляют тело.

Черт возьми, мне становится страшно.

Я сжимаю зубы, чтобы он не заметил. Нельзя показывать слабость. Не сейчас. Не перед ним.

— Пора, — говорит верховный жрец.

Голос у него мягкий, почти женский. Это потому, что его оскопили ещё мальчишкой. Чтобы он не отвлекался на плотские утехи. Чтобы он мог служить Греху.

Идиот.

Он думает, что служит божеству, но на самом деле служит жадности герцогов. Они используют его, как используют нас. Только он слишком глуп, чтобы понять это.

Четыре жреца подходят к алтарям. У каждого в руках серебряный нож. Лезвия короткие, но острые, потому что они не будут резать глубоко. Им нужно только вскрыть вены на запястьях.

— Подождите, — говорю я.

Морган хмурится.

— Что случилось, Элис?

Я открываю глаза и смотрю на него. На его лицо. На его шрамы. На его глаза, которые уже стали зелёными от магии — не от природы, а от сотен выпитых чужих эмоций.

— Поцелуй меня, — говорю я. — По-настоящему. Не как герцог. Не как муж. Как мужчина, который когда-то любил меня.

Он молчит.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом он наклоняется и целует меня в губы.

Этот поцелуй хуже, чем любой из предыдущих. Потому что в нём нет ничего. Ни страсти. Ни нежности. Ни даже ненависти. Он пустой. Как сам Морган.

Вот что делает с человеком эта магия. Она высасывает из тебя всё. Все чувства. Все желания. Все воспоминания, которые делали тебя живым.

— Спасибо, — шепчу я, когда он отстраняется.

— За что?

— За честность.

Он не понимает, но мне всё равно. Я знала, что он не любит меня. Я знала это всегда. Но надежда была. Небольшая. Тлеющая. Как уголёк в пепле.

Теперь и она умерла.

Я киваю жрецу.

Он режет мои вены.

Боль приходит не сразу. Сначала я чувствую только холод металла, а потом — жар. Кровь течёт по пальцам и капает в чашу. Кап-кап-кап. Как дождь по крыше.