Пляска в степи

Княжий отрок IX

Когда впервые после ранения он открыл глаза, на мгновение помстилось, что разучился дышать. Это потом он уже уразумел, что боль в располосованной груди не давала толком ни воздуха в легкие набрать, ни выдохнуть. А тогда-то он шибко испужался. Хватал и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, а все никак не получалось. Тугая повязка крепко стягивала ребра, и Горазд едва мог шевелиться. Так и глядел на темное, безлунное небо у себя над головой и тихо-тихо дышал через нос. И казалось ему, что положил кто-то на грудь тяжеленный камень, и тот все давил да давил, впечатывал в землю.

Чуть погодя уже легче стало. Но страх этот с ним надолго остался.

И много седмиц спустя, бывало, что вскакивал посреди ночи в промокшей насквозь рубахе и хватался за грудь, уже давно поросшую тугими, выпуклыми шрамами. Мстилось, что задохнулся во сне. Что сызнова не мог ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Но в тот, самый первый раз Горазд этого еще не знал. Потому и испугался, и начал ладонью по земле скрести. Кто-то из кметей его беспокойство заметил, кликнул лекаря. Без меры уставший мужчина пришел и, поглядев ему в глаза, велел спать. Горазд и сам не заметил, как мгновенно сомкнулись налившиеся непомерной тяжестью веки.

Он спал, и ему снился горящий терем. В груди разгоралось свое пламя, а Горазд во сне спасал князя от огненной деревянной подпоры. Потом на место князя пришла Чеслава и долго-долго смотрела на него своим единственным глазом. Он пытался ей в чем-то признаться, но воительница лишь печально качала головой.

Сызнова Горазд проснулся уже под утро. С сухим хрипом попросил воды, и незнакомые кмети подсобили ему напиться, придержали за голову.

- Князь – жив? – спросил он, глядя на них покрасневшими, воспаленными глазами.

- Какой? – хохотнул тот, что помладше. – Немало их тут нынче собралось.

- Ладожский...

- Жив-живехонек!

Горазда успокаивающе потрепали по плечу, растревожив раны под повязками, но он улыбнулся блаженной улыбкой и прикрыл глаза. Теперь-то можно было и помереть.

Когда он проснулся в третий раз, то сперва не поверил. Еще подивился: бывают же какие чудеса на свете, во сне еще один сон видит!

Но сидевшая подле него Чеслава оказалась самой что ни на есть настоящей. С перевязанной рукой и уставшим, осунувшимся лицом, она упиралась здоровым локтем в колени и гоняла во рту щепку, и искоса посматривала на мирно дремавшего кметя. Так и не скажешь со стороны, что ранен был. Крепкие отвары варил черноводский лекарь.

- Ты живая... – протянул Горазд, спросонья не сообразив, что воительница его услышит.

Она посмотрела на него обеспокоенно, походя приложила прохладную ладонь к горячему лбу. Потом поправила сползший на грудь плащ, которым он укрывался, подтянула его повыше, к шее.

- Тебе память отшибло? Головой ударился? – спросила требовательно, и Горазд, едва придя в себя, порадовался, что про румянец можно будет сказать, что он от ранения.

- Нет вроде. Не отшибло, - все таким же хриплым голосом прокаркал он.

Обеспокоенность Чеславы никуда не исчезла.

- Тогда дивишься чего? – продолжала она допытываться. – Али не помнишь, как беседы со мной вел?

Горазд не помнил. Разве ж говорил он с кем-то, когда тот хазарин его порубил?.. Он мыслил, ему все, что потом было, во сне привиделось.

- Водицы хочешь?

- Нет... расскажи, что... что приключилось, - слова давались ему с трудом. Горло изнутри обжигало всякий раз, как заговаривать пытался.

- Войско мы одолели, - Чеслава задумчиво смотрела вдаль прямо перед собой. – А об остальном тебе знать не надобно. Лекарь велел спать – вот и спи.

- Почем знаешь, что он велел? – уже в полудреме пробормотал Горазд.

Даже такой короткий разговор и впрямь из него все силы высосал, и он снова почувствовал жгучее желание закрыть глаза.

- Так все лекари велят, - ответ воительницы донесся до него словно из тумана – приглушенный и далекий, как и она сама.

Под вечер пришел к нему сотник Стемид. Горазд проспал ведь день, не почувствовал даже, как осматривал его лекарь, как заставил проглотить горький отвар и напоил потом прохладной водицей. Во сне было ему хорошо: ничего не болело, глотку не разъедал при каждом слове огонь.

Выглядел сотник Стемид так, что на погребальный костер краше кладут. Посмотрел на Горазда сверху вниз, а потом неловко, без прежней резвости опустился рядом с ним на одно колено и вложил в руку что-то прохладное, шершавое. Силился кметь смекнуть, да не вышло. Даже пальцы толком сжать не сумел, так, огладил слегка.

- Твоя доля в добыче. Князь велел отдать, - скупо пояснил Стемид улыбнулся. Раньше на щеке появлялась у него лукавая ямочка, нынче же одни жилы да кости там были. – Теперь точно помирать не смей.

- Откуда добыча? – Горазд попытался приподнять голову и поглядеть на мешок, в котором прощупывались монеты, но зародившаяся в груди боль тотчас откинула его назад, и еще долго он не мог отдышаться, и лежал, обливаясь холодным потом.

- Резвый какой, - со стариковским неодобрением пробурчал Стемид. – Становище хазар мы нашли. Неподалеку. Меньше дня пути.