Плюрофарм

Все пахнет крысами

Центр города Ирим, съемная квартира I 17 октября 1967 года.

Шторы из синего хлопка рябыми каскадами складок спадают с карниза до самого пола. Плотные, они, будто паруса, едва надуваются лёгким сквозняком. Паруса, которые никогда не поймают попутный ветер для обитателей квартиры. В небольшой просвет меж штор, прямо в открытую, слезящуюся едким светом щель открытых панорамных стекол струйкой ползет сигаретный дым.

Девушка, источник этого дыма, нарушает тонкий разлом между липким полумраком комнаты и токсичным уличным светом, резким движением руки одергивая шторы. Одергивая так, будто именно эти тряпки мешают ей вырваться из тьмы, из бетонного мешка, из душного серого Ирима, проклятого города. Однако прятаться от змеи в ее норе было ее худшей идеей.

Так почему же не вложить в это движение всю ярость, всю усталость, всю тягу к свету? Возмущенно завизжав, шторы отъехали в стороны, открывая ей путь на маленький пыльный балкон. Вид с него открывался весьма удручающий: пыльный бетонный конструктор из кубиков и куполов, труб, сочащихся густым темным дымом. Зелено-глинистый город будто вымер, на улицах не было ни души. За исключением редких патрулей военной полиции. Все остальные либо старались не высовываться из домов, либо гнули спины на гигантских уродливых заводах. Именно их трубы царапали небо, нагло обрастая вокруг некогда прекрасных шпилей обсерваторий…

Город был столицей одноименного государства, начавшего кровопролитную, беспощадную войну с соседней империей Парма. Глубина их вражды измерялась не только столетиями истории расового непринятия, но и удушающей завистью Ирима к залежам природных богатств Пармы. Не имея ни щедрых рудников, ни плодородных земель, Ирим был на экономической игле у богатых соседей. Но все изменилось с приходом к власти нового диктатора, на лице которого будто читалось, что он результат многопоколенных инцестных браков… Кривой, но твердой рукой диктатор оборвал вековые торговые цепи на своем государстве и пустил всю казну, все запасы и даже капиталы знати на военную промышленность. Переворота оскорбленная знать устроить не успела — те, кто не поддержал диктатуру, гнили на площадях городов с зияющими дырами во лбах. Очень быстро, почти невероятно быстро Ирим стал государством военной диктатуры и объявил Парме «священную» войну. Диктатор хотел не просто захватить империю, а уничтожить ее до основания. Все пармцы, находящиеся в Ириме, были повешены или убиты иным ужасным способом, те, кто уцелел, вынуждены скрываться от военной полиции по пещерам или предпочитали покончить жизнь самоубийством.

Но не она. Розана спряталась под носом у дракона, или, как ей больше нравилось, — в гнезде у крысиного короля. "Шторы разбегаются и визжат, как крысы", — подумала девушка. В последнее время все ей казалось крысами: чужой город Ирим — крысиным королем, каждый день рожающим тысячи добровольцев и пожирающим тысячи слабых своих и чужих отпрысков, тех, кто не готов умереть, защищая гнездо. Мысли завертелись почти истеричным вихрем, перекрикивая друг друга. Крысы-начальники и крысы-газетчики — их писк был особенно раздражающим. «За свободу и величие Ирима! Долой гнет Пармы!» Услышав этот призыв, девушка вытащила изо рта сигарету и презрительно сплюнула с балкона. Крысы-буфетчики, крысы-врачи, крысы, крысы, крысы… Она сама себе уже казалась крысой. Живёт в своей норке с двумя такими же крысами, потому что не хочет умирать. Не хочет быть пойманной. Не хочет стать еще одним трупом пармца, украшающим площадь. Они крысы среди крыс.

Её руки с бессильной злобой сжали металлическое ограждение балкона. Так же не может быть вечно, да?

— Дорогая, боюсь, Вам придётся вернуться в комнату. Мне весьма жаль отрывать вас от созерцания столь осквернительного состояния города и страны, но, что гораздо важнее, Ваш любимый чай остынет.

— Прямо как трупы расстрелянных вчера пармцев, да, Альб? — за последние месяцы их сожительства она перестала считать появления кого-либо из мужчин внезапными. Ни одному из них не застать её врасплох.

— Весьма... весьма неудачное сравнение, Розана, — Альб, высокий черноволосый юноша с пустыми ледяными глазами, сглотнул, не отводя взгляд от ее угольных волос на ветру. Черное атласное платье-комбинация, подаренное им после первой ночи… Оно так органично сидело на ней, как доспех на богине войны. — Вы же знаете моё отношение к таким, — он замялся на минуту, — актам проявления превосходства Ирима.

Розана не глядя потушила сигарету о железную оградку и вплотную подошла к Альбу, так что её подбородок с вызовом почти упирался в его, и уперся бы, не будь она сантиметров на 7 ниже. Он всегда терялся и млел перед когтями этой пантеры.

— Я-то знаю. А что будет, если об этом узнает наш милый Фер? Господин Альб, — ее пальчики ласково пробежались по его плечу до самого уха, где ногти несильно, но красноречиво впились в затылок. — Вы не хотите, чтобы Ваши руки натирало ружьё, тогда стоит быть аккуратнее, а то верёвка начнёт натирать вашу шею, — она широко улыбнулась и похлопала его по щеке, удовлетворенно отметив натянутую ткань брюк. — Хороший мальчик Альб сегодня придёт ко мне? Может, он поможет мне забыть то, как он относится к идеологии Ирима?