По дороге к двум огням

Драуг

Уильям проснулся от собственного крика. Губы были солёными то ли от слёз, то ли от морского ветра, пробивавшегося сквозь щели старого сруба. Грудь пылала, будто под кожей тлели угли из камина. Он схватился за шрам, тянувшийся от ключицы до рёбер, и застонал.

Опять этот сон. Пламя. Дым. Ханна, протягивающая к нему руки, — но её пальцы рассыпались, как пепел, прежде чем он успел их схватить.

Уильям зажёг свечу. Огонь дрожал в медном подсвечнике, отбрасывая на стены из грубых сосновых досок чудовищные тени. В углу комнаты, где висели сушённые пучки морошки и вереска, что-то шевельнулось, и внезапно перед ним возникла она — Ханна. Такая же, какой он видел её в последний раз: белокурая, в мягком белом платье, опалённом дымом, но теперь её глаза, всегда ясные, как озёра, смотрели сквозь него.

— Согрей меня, — прошептала она хриплым голосом, и её пальцы, некогда вязавшие тёплые узоры на варежках, коснувшись его ладони, рассыпались угольной пылью.

— Ханна? — прошептал он, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

— Ты... помнишь меня? — её голос звучал так, словно доносился из глубины колодца.

Но прежде чем он успел ответить, ветер распахнул окно, свеча погасла, а небо за стеклом вспыхнуло алым сиянием, словно, отблеском того самого пожара. Когда зрение адаптировалось к темноте, он понял: он снова один.

С первыми лучами солнца, едва пробившимися сквозь туман, приехал дядя Ивар. Его шерстяная куртка впитала запахи клиники - карболку и отчаяние. На дубовый стол он швырнул связку чабреца, чей аромат не мог заглушить запах тления.
— Опять не спал? — Он бросил на стол связку сушёных трав. — Пахнет смертью.

Уильям молча поднял с пола медальон с греческим крестом внутри, который пастор Нильс привёз из Лейпцига Ханне.
— Она приходила, — пробормотал он, ощущая на пальцах липкий, как смола, пепел от её прикосновения.

Дядя вздохнул, доставая из саквояжа шприц с мутной жидкостью.
— Морфий. Хочешь забыться — забудься по-настоящему.

Уильям отстранился.
— Я не сумасшедший.

— Нет? — Дядя резко распахнул шторы. Мутный свет ударил в глаза. — Тогда скажи мне, кто год не может прийти в себя? Кто разговаривает с драугами?

Уильям сжал медальон так, что металл впился в ладонь.
— Ты не понимаешь. Она здесь. По-настоящему.

Дядя посмотрел на него с жалостью.
— Ты всё ещё цепляешься за её тень. Но тени не греют.

За окном закаркала ворона. Уильям понял: дядя снова уедет.

«Я всё ещё не верю в Твой рай, Ханна… но я верю в ту любовь, которую ты мне подарила. Этого достаточно».

Уильям стоял у окна, сжимая медальон в ладони, пока дядя Ивар собирал свои вещи. Гулкий стук его сапог по деревянному полу отдавался в голове, как эхо из далёкого прошлого. Он знал, что дядя прав: тени не греют. Но как объяснить, что её присутствие было больше, чем просто тень? Как описать холод её прикосновения, который жёг сильнее пламени, и её голос, который звучал так, будто он доносился из самого сердца земли?

Дядя Ивар остановился у двери, обернувшись.— Ты знаешь, где я, если понадоблюсь. Но, Уильям, — он сделал паузу, — ты должен отпустить её. Иначе она утянет тебя за собой.

Дверь захлопнулась, и Уильям остался один. Но он уже привык к одиночеству. Оно стало его спутником с тех пор, как Ханна исчезла в пламени. Он взглянул на медальон, на греческий крест, который она подарила ему как символ вечности. «Вечность, — подумал он, — это нечто большее, чем жизнь и смерть. Это то, что остаётся, когда всё остальное исчезает».

Он вышел на улицу, где туман уже начал рассеиваться, и направился к берегу. Морской ветер, резкий и солёный, принёс с собой запах водорослей и воспоминания. Он шёл, пока не достиг старого причала, где они с Ханной когда-то сидели, наблюдая за закатом. Здесь она впервые сказала, что любит его. Здесь они мечтали о будущем, которое теперь навсегда осталось в прошлом.