По дороге к двум огням

На грани

Уильям сидел у окна, затянутого морозными узорами, и пальцы его бессознательно теребили потрепанный переплет дневника. За стеклом бушевала метель, но ее вой не достигал его сознания — все вокруг казалось приглушенным, будто мир накрыли ватой. Часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые больше не имели значения, а на столе перед ним лежало перо, оставшееся с вечера в чернильнице. Когда-то давно он писал. Но с той страшной ночи, когда пламя забрало Ханну, слова не складывались на бумаге. Сегодня что-то заставило его развязать потертый шнурок дневника. Страницы пахли пылью и временем, а чернила, когда-то яркие, блекли, как и его воспоминания о жизни до пожара.

Первые записи были сделаны давно — еще когда море забрало его родителей. Тогда он заполнял страницы рассказами, полными тоски и невысказанного гнева: о кораблях, исчезающих в пучине без следа, о волнах, которые не оставляют даже тел для прощания. Но сейчас эти строки казались написанными другим человеком. Его пальцы скользнули по пожелтевшей бумаге, и он внезапно осознал, что уже несколько месяцев не думал о родителях — все его мысли занимала только Ханна. Перо само потянулось к бумаге, и чернила легли неровными строчками: "Все печали приходят вместе со страхом потери. Но что, если потеря — это не конец? Что, если она — лишь дверь?" Последние слова расплылись, когда его веки тяжело сомкнулись, а перо выскользнуло из ослабевших пальцев.

Его сознание провалилось в сон, и внезапно он оказался на краю фьорда, где когда-то они с Ханной встречали закаты. Ноги свесились над обрывом, а внизу бушевали черные волны, напоминавшие чернила в его дневнике. "Сначала море забрало родителей, — подумал он, сжимая кулаки. — Потом огонь взял Ханну". Ожоги на его груди заныли, будто реагируя на эти мысли, и в этот момент за его спиной раздался тихий голос: "Мне тоже страшно".

Уилл резко обернулся. Ханна стояла в нескольких шагах, босая, в том самом платье, опаленном дымом. Ее соломенные волосы были такими же золотистыми, но теперь казались полупрозрачными, словно сотканными из утреннего тумана. "Эн?" — его собственный голос прозвучал хрипло, будто он долго не говорил вслух. Она улыбнулась, но в ее глазах, всегда таких живых, вновь была только пустота — словно она смотрела сквозь него, в какую-то другую реальность. "Мне очень холодно, Уильям. Обними меня", — прошептала она, и ее голос звучал так, будто доносился из глубины колодца.

Он замер, понимая, что это сон, но в то же время зная, что в последний раз, когда он пытался обнять ее, она рассыпалась у него на глазах. "Как ты здесь оказалась?" — спросил он, и его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватиться за что-то реальное. "Огонь жизни привел меня", — ответила она, и в ее словах прозвучало странное спокойствие. Он протянул руку, и в тот же миг ее кожа потрескалась, как перегоревший уголь. "Подожди!" — крикнул он, но было уже поздно — ее тело рассыпалось, оставив в его ладонях лишь горсть пепла, а ожоги на его груди вспыхнули жгучей болью.

Уильям проснулся с резким вдохом, обнаружив себя за столом с затекшей шеей. Утро уже наступило, и бледный свет пробивался сквозь замерзшее окно. Он не помнил, как оказался на пороге кабинета дяди, но вот он стоял там, чувствуя под ногтями невидимый пепел. Дядя поднял глаза от бумаг, и его взгляд был острым, как всегда. "Опять не спал?" — спросил он, откладывая перо. "Сны не прекращаются, — ответил Уильям, и его голос звучал чужим. — Они... стали больше похожи на явь". Дядя медленно покачал головой, и в его глазах читалось что-то между раздражением и жалостью. "Ты должен оставить ее Мертвые не возвращаются". "Но она..." — начал было Уилл, но дядя резко перебил его: "Она умерла. Ты — нет".

Уильям вышел, не прощаясь, и его пальцы сжались в кулаки. Где-то в глубине сознания звучали ее слова: "Огонь жизни привел меня". Теперь он знал — это не просто сон. Это было послание. И он найдет способ ответить на него, даже если для этого придется пройти сквозь самое пламя.