По дороге к двум огням

Чернильное пламя

Восемнадцать лет назад в кабинете психиатрии произошёл случай.

Дождь стучал по оконным стёклам, когда пастор Нильс впервые привёл к нему Марию, свою жену. Женщина сидела на краю кожаного кресла, её пальцы судорожно сжимали подлокотники, будто она боялась провалиться сквозь них.

— Она говорит об огне, — прошептал Нильс, поправляя очки. — О двух пламенях, что горят в её снах. Одно — золотое, другое — чёрное, как смола.

Дядя тогда усмехнулся, доставая шприц с успокоительным. — Классический психоз. После родов такое бывает.

Но когда игла коснулась кожи, Мария резко вскинула голову. Её глаза — зрачки, расширенные до черноты, — застыли на нём.

— Вы не понимаете. Они уже знают, что я здесь.

В ту ночь дядя увидел её во сне.

Она стояла посреди горящего поля, но пламя не обжигало её — оно лизало её босые ноги, как ручной зверь.

— Прекратите лечение, — сказала она, и её голос звучал одновременно из всех уголков сна жутким эхом. — Иначе я покажу вам, что значит настоящий страх.

Он проснулся с криком, весь в холодном поту. На кровати сидела Мария — настоящая, из плоти и крови. Её пальцы впились в его плечо, оставляя синяки в форме полумесяца.

— Кто вы? — прошептал он, чувствуя, как сердце колотится, как пойманная птица.

— Я была Марией, — ответила она. — Но с каждым сном остаётся всё меньше... меня. Ваши лекарства — как масло в огонь.

С тех пор он начал записывать. Каждый её бред, каждое слово о "дверях между мирами" и "тенях, что шепчут на языке пламени". В его дневнике появились странные схемы — круги внутри кругов, напоминающие мишень.

А потом она перестала спать вообще.

— Я — Существо, — объявила она однажды, сидя в углу комнаты. Её ногти оставляли на стене борозды, будто она пыталась выцарапать себе путь наружу. — И скоро мы все станем частью Огня.

Пастор читал над ней молитвы по латыни, окуривал ладаном, даже привозил из монастыря древние реликвии. Но в ночь, когда Мария умерла (или исчезла — тело так и не нашли), он пришёл к дяде с бутылкой виски и пустым взглядом.

— Она предупреждала, — сказал Нильс, сжимая в руках медальон с крестом. — Теперь это повторится с Ханной.

Дядя тогда не поверил. До тех пор, пока девочка в семь лет не нарисовала на стене своей комнаты тот самый круг — точь-в-точь как в его дневнике.

Он запретил Уильяму приближаться к ней. В конце-концов, пастор уехал с дочерью на родину, в Германию. Но судьба, как пламя, нашла лазейку — вот они снова здесь, лекция, случайный взгляд, вопрос о снах...

Их первое рукопожатие. Его ладонь — обожжённая, её — холодная, как мрамор.

Дядюшка Ивар чувствовал, что это ошибка.

Но к тому моменту Уильям уже не мог отвести глаз от её губ, шепчущих:

— Я покажу тебе, где живут настоящие сны.