По дороге к манговому дереву

НЕЯВНОЕ ВТОРЖЕНИЕ

Он слишком быстро появился в нашем доме. А мама не любит непрошенных гостей. Она сразу сказала: в нём есть что-то тяжёлое и страшное. Даже что-то жуткое.

Он прибежал в центр адаптации, крича, что его хотят убить – угрожают ножом. Он тревожно ходил взад и вперёд, объяснял сбивчиво; наконец, успокоившись, сказал: высоченный парень из Сенегала ворвался в его комнату сегодня утром! Впрочем, рядом с ним много, кто ощутил бы себя гигантом. Этот человек не был карликом.

Его звали Доминик. Доминик не был карликом, но будь он картиной, то можно было бы сказать, что её нарисовал начинающий художник. Не надо быть мастером, чтобы найти в этой картине изъяны.

Лицо: в следующий раз лучше изучите пропорции! Правая сторона, кажется, не сильно соответствует левой. Дреды до плеч – это вы хорошо придумали: они немного спасают положение, но без них было бы вообще – никуда! Ступни – чуть длиннее, чем надо при таком маленьком росте. Руки – укоротить, а пальцы наоборот – удлинить. Так мог бы рассуждать художник, видя такой рисунок. Но Доминик не был рисунком.

Он любил вспоминать день, когда мы познакомились. После его визита в центр адаптации, поздно вечером в комнату вошла девушка. Такая худенькая, в штанах из лёгкого материала, явно летних. А уже лёд! Эта девушка собрала всех, кто живёт в блоке. Все уселись в комнате, и каждый говорил по очереди.

Потом она наклонилась к одному парню и, стараясь, чтобы никто не слышал, попросила денег на такси. Но (Доминик любил эту часть истории) она пришла, чтобы решить мои проблемы! Я и должен отправить её на такси домой! А когда на следующее утро пришла смс: "Merci, Dominique! Je pouvais manger à cause de toi[1]"! Здесь нужно было написать не " à cause de toi", а "grâce à toi". Иначе получилось: " я смогла поесть из-за тебя". Потому что я дал ей чуть больше денег, чем требовалось.

Африканцы сели полукругом в общежитской комнате. Тощий и высокий сенегалец сильно жестикулировал: он вошёл, чтобы забрать пропуск своего друга – соседа Доминика. Этот сосед – грузный с огромными губами сидел в красной футболке с надписью «Volonteer». Он объяснил: утром он сопровождал группу боксёров на ринг. Пропуск волонтёра остался в комнате. Бросить группу он не мог. Пришлось просить друга забрать этот пропуск. Но его сосед по комнате — Доминик даже не дал этому другу войти в комнату!

Доминик запрокинул голову и скрестил руки: сенегалец зашёл слишком порывисто. Почему он должен его пускать?

Три парня из соседних комнат пожаловались: Доминик считает всё здесь своим. И только один парень безмятежно улыбался, мирно кивал, не жестикулировал и как будто со всем соглашался. Это – китаец. Он не понимал разговор: мы говорили на французском.

На следующий вечер Доминик сидел у меня дома. Как он там оказался? Он решительно сел в автобус вместе со мной, объяснив это какой-то необходимостью.

В доме – темно. Мы тогда ещё не выплатили долг за электричество. Денег решительно не хватало. Мы не зашторивали окна, чтобы свет фонарей проникал в комнату – так чуть светлее. Но всё равно можно споткнуться.

– C'est comme à Rwanda[2], – Доминик сидит на диване; слабый отблеск свечи придаёт его лицу красноватый оттенок. Африканец ощупывает в темноте плюшевого мишку: мнёт его, вспоминая о своей стране. У него на родине, в Руанде только богатые могут позволить себе электрическое освещение. В деревне у всех в доме такая же темнота.

Он заговорил о своей семье. Мальчиком он выходил пасти коров и по вечерам очень боялся, что в темноте на него нападут гиены. Поэтому он бросал перед собой камушек. Если тот падает, и ничего не происходит – можно идти.

Доминик не преминул заглянуть на кухню. Что-то упало на пол. Пластмассовый кран от газовой плиты никак не прилаживался на место. Во всей квартире отчётливо чувствовался запах газа. Мама объяснила: одна конфорка ещё работает. Но мы не пользуемся ей лишний раз.

Когда он ушёл, в доме стал сильнее чувствоваться какой-то непонятный запах.

– Доминик говорил обо всех своих сёстрах в настоящем времени – и об умерших тоже, как будто они живы, – заметила мама. Она разговаривала с ним по-французски, волнуясь, иногда, делая чуть более длинные паузы.

Мама добавила: когда она пожала ему руку, он весь как-то съёжился. Почему? Испугался чего-то? Ей стало жутко, когда она приобняла его: от живого человека должно идти тепло. А от него – холод! Почему? Он, конечно, мог замёрзнуть на улице, но не до такой же степени?

Я не заметила, как Доминик заполнил собой всё мое время, свободное от работы в центре адаптации, лекций, репетиторских занятий и коротких перерывов на сон. Почему маме стало жутко в его присутствии?

Лекции в университете заканчивались в восьмом часу вечера. Иногда – в девятом. Он просил меня всегда ждать его, чтобы вместе идти на автобусную остановку. В холле никого нет. Перед массивными деревянными дверями – зеркало во всю стену.

Каждый раз, видя его лицо в этом зеркале, я испытывала какой-то страх. Но на улице страх проходил.

Доминик носил лёгкую коричневую куртку — даже в мороз. Шапка, шарф и перчатки отсутствовали в его гардеробе: зачем они настоящему африканцу? И вообще – «холодно» – это в голове у человека. Он же сам решает, насколько ему холодно или тепло. Также с чувством голода и со всеми остальными чувствами.

– C’est moi qui décide, si j’ai froid ou pas[3], – твердил он, проверяя, крепко ли застёгнута молния на моём пуховике. Ветер дул сильнее, когда мы шли вдоль воды.