По дороге к манговому дереву

В ПУСТОМ КОРИДРОЕ

– Я не буду печатать вам пропуск в общежитие! Это документ, который нельзя терять. Как паспорт, – Бурова привстала за столом. Две китаянки потупились, но повторили просьбу, протянув ей свои паспорта.

Принтер загораживал часть стола, за которым она сидела. Она смерила китаянок презрительным взглядом и начала объяснять, как их теперь не будут пускать в общежитие, а затем – депортируют. Одна китаянка переводила другой.

Моя коллега не унималась. Она расписывала, как сильно они нарушили правила, потеряв свои пропуска в общежитие. Теперь придётся идти в полицию. Они будут ночевать в участке! За отсутствие в общежитии в течение трёх ночей – лишатся комнаты. А полиция будет восстанавливать их личность как раз трое суток. Даже пять.

По мере того, как она говорила, лица девушек всё больше становились похожими на две сморщенные кураги.

На самом деле не было необходимости восстанавливать их личности. Бурова давно пробила их имена: одна – У Тун, другая – Ли Юн. Обе – студентки третьего курса филологического факультета.

Студентки запричитали и даже, казалось, готовы были упасть на колени. У Тун – та, что стояла ближе к столу, отошла на два шага, поправила юбку и наклонила спину, словно приготовилась присесть. Вторая – Ли Юн морщила лицо, оглядываясь на подругу и тоже согнула колени, словно ожидала сигнала.

Бурова прервала их строгим жестом. Они замерли, как по команде, глядя на её руку, поднятую над столом. Наконец – поскрипывание принтера и – желанные два пропуска – в руках у девушек. Они принялись благодарить, но моя коллега опять пресекла это, подняв руку над столом.

Круглосуточное нахождение в офисе, лишние километры на машине сделали её ещё раздражительнее. Её лицо вытянулось и стало ещё сильнее напоминать крысиную мордочку.

– Скоро Новый Год, надо дарить подарок Владимиру Юрьевичу, его жене и … его девушке. Сегодня сдаём деньги мне, – она устало уткнулась в таблицу и назвала сумму.

– Я не смогу отдать столько. Видимо, Владимир Юрьевич останется без моего подарка, – пытаюсь объяснить. Она вскипела:

– Я не живу на зарплату! Если бы я жила на такую сумму, то просто не представляю, как бы выжила. И мне приходится просить у мужа деньги на подарок начальнику! Но ведь как иначе? Нет, если вы, конечно, не хотите... Но с таким отношением к работе…

Вечером, после работы и лекций – жду Доминика. Он придёт, и мы, как всегда, пойдём на остановку. Не хочу ждать его у зеркала: его отражение почему-то вызывает страх. Но в пустом коридоре мне в его присутствии тоже жутко. Может, это передалось от мамы?

Доминик совсем не похож на Джаспера. Тот — утончённый, и от него тянется шлейф духов. Доминик — приземистый, с непропорциональным лицом и телом. Зато он искренний: ведь это он помог нам с долгом! Джаспер мог отвести меня в ресторан, купить мне что-то, но не помочь с самым важным.

Доминик любит повторять:

– Если кто-то признаётся тебе в любви, но не спрашивает, есть ли у тебя деньги на проезд, не верь. Он тебя не любит. Такой не поинтересуется, есть ли у тебя продукты в холодильнике. Он может отвезти тебя в ресторан, но задержит допоздна, а на такси не посадит.

В коридоре университета гасят свет. Постепенно. Седой преподаватель с растрёпанными волосами ходит от выключателя – к выключателю, затем скрывается где-то в темноте. Из тени появляется тёмная фигурка, напоминающая детскую – Доминик.

Он спрашивает, как прошёл мой день. О себе не говорит. Что-то странное есть в его лице. Наконец, решаюсь и спрашиваю его, было ли в его жизни что-то ужасное, жестокое.

– Moi, j'étais, moi... je... j'ai passé beaucoup de temps en prison dans mon pays, au Rwanda[1], – он всматривается в меня.

Так вот, в чём дело! Коридор пуст: уборщицы ушли. Седой растрёпанный преподаватель – тоже. Но если бы он и был, то вряд ли заметил бы что-то.

Доминик принялся уверять: он не был виноват. Это геноцид! Но так говорят почти все, кто сидел в тюрьмах. Одна за другой в моей голове промелькнули страшные истории: хладнокровные убийства, насилие над женщиной…

Это сейчас он заботится обо мне. Видимо, его поступок – то, что он помог нам выплатить долг и купил плиту – попытка загладить свои преступления перед Богом! Но эти преступления могут повториться.

Мы вышли на улицу. Попрощались. Дома я написала ему, что больше не хочу его видеть. Я не верю, что он невиновен. Возможно, он убийца или насильник. Теперь надо подумать, как безопаснее ходить вечером.

[1] Я, я был, я провёл много времени в тюрьме в моей стране – в Руанде (франц).