По дороге к манговому дереву

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОТКРЫТКА НА ЯЗЫКЕ ФАНГ

Цветок лучше было нести в книге, чтобы он не сломался. Агомо разбирается в растениях, и он сказал, что, кажется, знает, что это такое. Он где-то видел подобные цветы, только в тот момент не мог вспомнить, где. К тому же, он как раз рассматривает какие-то листья на каком-то новейшем оборудовании и может воспользоваться им.

Кроме того, меня попросили взять у Агомо интервью для университетской газеты. А ведь оставалось меньше года, чтобы понять, нравится ли мне журналистика, и куда стоит идти после магистратуры. Книгу надо положить так, чтобы она не раскрылась в дороге. Я искала большую коробку. Заглядывая во все укромные места, где можно отыскать что-то подходящее, я вспомнила: мама рассказывала кое-что, и это, видимо, связано с цветком, который я несу Агомо.

Она говорила, что в детстве её преследовало ощущение, что она не из этой страны. Ей казалось, что она вспоминает какие-то пейзажи, явно нездешние. Так может, и цветок связан не с бабушкой или прабабушкой, а с мамой? Может, её действительно привезли сюда, в холодную страну, где её удочерила моя бабушка? Может, Агомо сможет выяснить, сколько лет этому растению, и тогда всё станет понятно? Агомо ждал меня в холле общежития.

– If only you have seen from where I’ve came! You’d never believe that I’m here![1] – Его речь звучит правильнее, чем у других африканцев. Я прошу его встать под большое растение – там получится удачная фотография. Агомо выбрал биологический, чтобы победить голод в своей стране. А уж о голоде он знает.

Мы поднялись на четвёртый этаж. Мой собеседник продолжает: как он приехал сюда? Всё началось с того, что в его детстве семья смогла перебраться в столицу. Перед моими глазами, словно кадры из фильма, замелькали улицы между круглыми хижинами. Дорога до школы – пешком по красной пыли.

Где-то посередине пути круглые домики заканчиваются, деревьев становится меньше, появляется асфальтированная дорога и здание, огороженное забором – школа с черепичной крышей – такой я её представляю. Рядом со школой парковка. Маленький мальчик подходит к воротам, поправляя рюкзак, отряхивая пыль с одежды. Другие дети выходят из машин.

Потом он заговорил о науке. Он не заблудился в жизни. Он знает, чего хочет. Этого так не хватало мне!

Я аккуратно открыла коробочку из-под печенья, развернула шебаршащий пакет, извлекла книгу на французском языке и открыла её, чтобы показать ему тот самый цветок.

Агомо взял щипцы, положил растение в какую-то пластиковую коробочку и поставил на подоконник: завтра он отнесёт это в лабораторию. Он заговорил о том, как хочет избавить свою маленькую страну от голода, и от зависимости от Запада. Мы были ровесниками, но он – учёный, пусть ещё и аспирант. У него уже есть исследования, тема, надежда на некое продолжение. Я была просто магистранткой и брала интервью для вузовской газеты – жалкое подобие профессии! Может, информация об этом цветке даст мне понять, кто я?

Когда интервью закончилось, и я уже начала собираться, Агомо остановил меня. По традициям Ганы, нельзя отпустить гостя, не накормив его.

Коридор уже наполнился оживлёнными голосами и шагами. Высокий парень с тонкими запястьями нёс кастрюлю. Судя по её размеру, в ней можно сварить угощение, как минимум для десятерых. На столе в комнате – мешки с картошкой. Низкорослый парень принёс банку с фасолью и ещё какие-то мешки.

Агомо заметил: вы, европейцы дарите друг другу шоколад. А мы предпочитаем суп. Высокий парень с тонкими запястьями подал мне руку – Квинси. Он пятый ребёнок в семье. Поэтому его так и назвали.

Сосед Агомо – худенький африканец стал рассказывать, какое блюдо мы будем готовить. В комнате просторно. Третья кровать – без матраса. Ещё один человек здесь не живёт, хотя числится.

Три человека стали посвящать меня во все тонкости приготовления супа, который мы сейчас будем есть. Агомо сожалел: не получится обернуть эту картошку пальмовыми листьями и нет специи, которая звучит, как «охра». На это я возразила: есть парень, чья фамилия – Окра. Все засмеялись.

Наконец, перетащив книги и ноутбуки со стола — на кровати, ставим тарелки. Суп с кусочками куриного мяса. Острый. Кажется, эту остроту ему даёт фасоль. Агомо смотрит на меня. За ним на меня поглядывают все, кто собрался в комнате. Незаметно в ней уже собирается человек десять. Мы едим суп.

– Do you like it[2]? – что на это ответишь?

Ребята рассуждают о политике: Африка, Европа… Агомо горячо спорит с каким-то парнем, который считает, что колонизация принесла не только зло, но и благо. Не было никакого блага, Агомо повышает голос. О каком благе может идти речь, если народу не дали развиться в его собственном ритме, в его темпе? На это ему возражают, что он только биолог. А парень, с которым он спорит – с социологического факультета и поэтому знает лучше.

– When it was war in Congo and the genocide in Rwanda[3]…, – пытается сказать парень, сидящий на кровати возле окна. Но его никто не слышит. Стоп. В Руанде был геноцид? Суп показался мне ещё острее. Я закашлялась.

Парень, которого не слышали, начинает говорить мне о геноциде. Достаёт телефон — сейчас он пришлёт мне статью: уточняет на английском или лучше на французском, чтобы мне было понятнее?

Дома вечером читаю эту статью. Нахожу на русском: в 90-е годы между Конго и Руандой развязалась война. «В этой войне погибло больше людей, чем во всём мире во время Второй Мировой!». Эту бойню сопровождал геноцид.