По дороге к манговому дереву

АФРИКАНСКАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ

– Tu m’as écrasé[1]! – произнёс Доминик и хотел идти дальше. Но я переспросила. А, я не знаю такое слово? Сейчас он объяснит. Это то, что делают с яйцом, если на него наступить. Мы уже спускались к воде.

Мне на остановку? А ему надо зайти в магазин очков. Да, он будет признателен, если я ему помогу: надо посмотреть оправу, узнать цены.

Так мы снова начали видеться и каждый раз после учёбы заходили в небольшое кафе.

– В Руанде детей наказывают не за провинности, а просто так. И я уверен: сейчас ничего не изменилось, – Доминик разломил хлеб. Кафе напротив университета закрывалось в десять. Мы успевали зайти туда, перед тем как он посадит меня на последний автобус, а затем пешком вернётся к себе в общежитие.

– Зачем так наказывать детей?

– Чтобы они чувствовали, что мир – несправедлив, – Он горячо защищал эту картину мира. Ребёнок должен увидеть, что вокруг – несправедливые, злые, корыстные люди. И тогда он не будет разочарован, как бы с ним ни обошлись. А доброту будет ценить.

– Видимо, такая философия и привела к геноциду. Если бы народ боролся за свои права, люди не стали бы в этом участвовать, – смотрю на него: обидится за Руанду?

Он возражает: есть людская справедливость, а есть промысел Божий. На этот промысел и надо рассчитывать! Если человек умер от геноцида, то, видимо, он отошёл в лучший мир, и это для его же блага!

Зелёная лампа на столике. Мягкий свет. Доминик теперь часто рассказывал о тюрьме.

– Notre prison était aussi grand[2], – Доминик окидывает взглядом университет. Его видно из окна кафе: одно здание с массивными колоннами, два других – не менее массивные. Весной часть этих зданий утопает в сирени. В городе есть как минимум десяток корпусов нашего университета. Все они составляют значительную часть улиц, на которых стоят. Тюрьма, по словам Доминика, не уступала размерами нашему университету.

Камера. Несвежий запах. Постоянное прикосновение к какому-нибудь телу: внутри много народу. Обычно заключённого обвиняли в преступлении, которое он не совершал. Затем били, и человек соглашался со всем, что ему велели.

За Домиником пришли, когда он учился в школе. Урок биологии. Ему сказали: срочно зайти в кабинет директора. Там его уже ждали…

Поначалу, казалось, это скоро кончится. Его обязательно оправдают и скоро выпустят! Особенно так думалось по ночам.

Даже при своём маленьком росте Доминик не мог лечь и выпрямиться: слишком много людей. Их нельзя потревожить: если толкнуть соседа, тот толкнёт другого… А в камере – сумасшедший. Если проснётся – закричит. Есть ещё один – у него опухоль. Ему бы сейчас – в больницу, к капельницам, туда, где есть хотя бы кровать! Но он здесь, в камере. Если проснётся – застонет. А его никто лечить не будет: он скоро умрёт. Да и лекарств для него нет.

Лекарства. Если бы надзиратель знал, что сделал Доминик! То не сидеть бы ему сейчас за этим столом с зелёной лампой и не есть картошку с рыбой!

– Je réfléchissais en regardant par la petite troue dans le mur[3], – он посмотрел вверх, словно опять увидел эту щель. Ночью, скрючившись, упираясь головой в чьи-то колени, а ногами – в стену, он смотрел на щель в стене. Это вместо окна. Там – небо. Звёздное, видно многие созвездия. Не как здесь – в дымке от заводов.

– Я молился. Не о том, чтобы Господь вытащил меня, нет – на свободе меня могли убить в любой момент. Я просил, чтобы Он помог мне понять, для чего мне эти испытания. И конечно, я не мог даже предположить, что окажусь здесь, – его лицо просветлело и как будто разгладилось.

Тем временем в центре адаптации всё менялось. О том, что там происходило, я узнала частично от Мануэля, частично – от Агомо и Квинси. Что-то рассказал и Доминик. К слову, о том, с кем начальник изменяет жене, почему-то знал каждый второй иностранный студент.

Что стало последней каплей для Буровой? Подарки, которые она должна отправить жене и возлюбленной своего начальника? Или тот факт, что он кричал на неё: якобы она их перепутала? Хотя она старательно запаковала коробку с феном в красную обёртку, а коробку с новой мультиваркой – в голубую. Мультиварка – точно для жены. А фен – для той девушки. Он ещё рассказывал, как она сломала свой, когда в её комнату вошла китаянка и смешно попросила хлеб.

– Что с отчётами? – Бурова отметила, как сухо он спросил об этом. Один отчёт о количествах новых иностранных студентах и местах, которые ещё остались. Места надо бесконечно пересчитывать. Он поправил костюм, постучал по столу своими отполированными ногтями, покрашенными бесцветным лаком, и вышел.

– Закроем окно, – обладательница конского хвоста стала силой давить на раму, которая не поддавалась. Окно сопротивлялось ей, как будто хотело впустить в комнату черноту и сырость.

– Ты подвезёшь меня сегодня? – Бурова посмотрела на неё и снова уткнулась в монитор.

– Он ещё ездит на твоей машине? – её теперь единственная коллега заботливо подошла к ней. Затем выражение заботы на её лице сменилось каким-то предвкушением:

– Твой муж не боится, что у тебя другой?

Бурова вздохнула:

– Скорее я боюсь, что он уйдёт. Если уже не ушёл. Прямо сейчас, пока я сижу здесь.

Девушки переглянулись. Набрав в строке почту начальника, которому подчиняется их начальник, Бурова подняла руки над клавиатурой, застыла на какой-то момент, но после этого принялась решительно и даже злобно стучать по клавишам.