По дороге к манговому дереву

ВЫРВАТЬСЯ В ГОРОДОК!

– Можно мне ещё поговорить с твоим хахалем? Уж больно он мне понравился, – пожилая дамочка, которая унесла книги, оставленные мной в библиотеке, отвечала по телефону довольно бодро. Я ещё надеялась, что смогу вернуть их: теперь, когда мне стало понятно, что кто-то в нашем роду был связан с другими странами, мне нужны были любые зацепки. Например, бабушкины записи на корочках её польских словарей.

Их и забрала бойкая старушка. И, судя по нашему с ней телефонному разговору, она как будто не собиралась ничего отдавать.

– Здравствуйте! – старательно выговаривает Доминик.

Мы передаём друг другу трубку второй или третий раз. Пожилая женщина рассказала про внучку и внука, про кошку, про то, как относится к политической ситуации в стране и в мире. Ни слова о том, где книги.

Когда экран телефона предательски потемнел, показывая низкий процент зарядки, она вспомнила: да, был какой-то конверт. Она хотела выбросить, но потом положила его между книгами. Эти книги она отдала или своему знакомому – есть один мужчина. Или внуку. Он студент, учится в Санкт-Петербурге. Может, и книги увёз с собой.

Записав два телефона, которые она дала, мы пообещали звонить ей.

– Quand j’étais au prison[1], – начал Доминик, – je suis devenue médecin[2], – он налил мне чай в большую кружку. К заключённым приходил один дежурный врач и одна медсестра, которая ещё училась в медицинском. Но они не справлялись с таким количеством больных. Руководство тюрьмы предложило: кто хочет, может учиться на фельдшерских курсах. Занятия проходили там же, в тюремных корпусах.

– Я научился ставить пломбы, диагностировать болезни внутренних органов. Ко мне приходили такие же бабушки: в тюрьме были люди всех возрастов. Бабушки уже ничего не стеснялись, – Доминик достал из шкафчика мешочек с конфетами и стал наливать кипяток в кружку.

– Однажды я увидел, как надсмотрщик прячет коробку с лекарствами. Приехала машина и увезла эту коробку. Среди заключённых были те, кто мог свободно ходить по территории и даже выходить на улицу. Это пастухи, водители и врачи. Мне тоже позволяли ходить по всему зданию и выходить во двор. Я стал следить за тем надсмотрщиком. Оказалось, что он продавал лекарства, которые государство выделяло заключённым. Люди погибали, а он получал деньги, – Доминик сделал большой глоток из кружки.

– Этот тюремщик ни о чём не подозревал. Он поручил мне следить за количеством лекарств. Как-то раз он спросил меня: остались ли ещё некоторые препараты. Я сказал, что у нас их нет. А они были. Даже стояли прямо перед самым его носом. Он их не заметил, потому что я перевернул коробочки. Мне повезло, что он не умел читать! Он не узнал их в таком виде. Если бы узнал, я бы здесь не сидел, – Доминик засмеялся, откинув голову.

За окном – фонари, словно капельки воды на листочке: появляются один за другим на ещё прозрачном небе. Небо становится всё более насыщенным. На площади уже должен стоять ледовый городок. И как красиво, наверное, смотрятся блики на ледовых фигурах! И, наверное, там, как всегда, пахнет глинтвейном.

Доминик туда не ходит: в этом нет необходимости. После учёбы он идёт в церковь. После церкви – покупает продукты. Я уже собиралась попрощаться с Домиником, но он резко схватил меня за руку: как я могу пойти куда-то без него?!

– Je veux me promener seule [3]! – вырвалось у меня. Как объяснить: я ни на что не обиделась. Просто давно не была наедине со своими мыслями. Дома я с мамой. Вне дома – всё время с ним или с ученицей, или на лекции. Или на интервью.

Доминик не отпускает мою руку: зачем быть одной со своими мыслями? О чём я буду думать? Теряюсь с объяснениями. Он ещё крепче держит мою руку. Так когда-то делала бабушка.

Так и слышу:

– У тебя не может быть секретов от бабушки!

– Но я хочу побыть одна!

Спор длится до невозможности долго. Наконец, она выбрасывала последний козырь:

– Наступит день, когда бабушка умрёт! – Она начинала рыдать, очевидно, от жалости к себе, – И ты захочешь поговорить с бабушкой, – пауза, – а бабушки не будет!

– Не захочу. Я тебя не люблю! – кричала я, уже вырвавшись, уже закрыв дверь в её комнату, где собиралась побыть одна, пока она готовит. Но закрытая дверь не помогает: её голос заполняет собой всю квартиру. Да что там квартиру: всё моё естество! Хочется плакать. Но плакать нельзя: это будет значить, что она победит. А она не должна победить!

Вернувшись с работы поздно вечером, в который раз мама объясняет: у бабушки ревность. Да, бабушка хочет, чтобы мы были всё время с ней. Да, она хочет, чтобы я уделяла внимание … только ей.

Доминик нагнетает: с какой целью я пойду по улице – знакомиться с другими мужчинами? Всё из-за его роста?! Но другой мужчина не будет относиться ко мне, как он – никогда! Если я уйду одна, то мы больше не увидимся, – он резко отпускает меня. Да, я могу уйти прямо сейчас. Но только с одним условием: это последний раз, когда мы разговариваем!

Я одеваюсь. Он останавливает меня: если я ещё хочу его увидеть, то должна прийти к концу богослужения. Он будет меня ждать. Но если меня там не будет – тогда это наш последний разговор.

Ледовый городок действительно уже построили. Ничего не понимаю: уединённая прогулка – моё главное удовольствие. Но теперь… С одной стороны – мне нельзя делать то, что я хочу. Кто он такой, чтобы запрещать мне?! Но… Он так обиделся. Может, я и правда сделала плохо? Никакие мысли не приходят, кроме одной – Доминик. Надо успеть в храм.