По дороге к манговому дереву

НА СВОБОДУ!

Старичок, забравший бабушкины книги, жил в городе, который власти давно планируют присоединить к нашему мегаполису. Впрочем, это место больше напоминает деревню. Особенно это чувствуешь вечером, когда над деревянными домишками пахнет дымом.

Когда мы приехали к этому пожилому мужчине, он стал говорить мне про Доминика: за это время он начал считать его своим сыном. А, мы знакомы? Он не знал. Книги… ах, да! Вчера он отвёз их сыну. Это в доме через несколько улиц. Он сейчас отведёт нас туда.

– Книги, говорите? – на пороге стоял рослый мужчина. – Я обычно забираю у отца всё на растопку. У него полно макулатуры. Может, ваши книжки ещё остались, – он повёл меня в пристрой, где возле дров лежали стопки с книгами, включив тусклую лампу. Сбоку возле стены – три польских словаря.

– Там лежала какая-то бумажка, я как раз собирался её поджечь. Но подумал: вдруг кому-то нужно, – он протянул мне разорванный конверт. В конверте – три страницы из тетради в клетку. Все исписаны крупным решительным почерком. Это точно бабушкино письмо!

– Вам повезло, что я не порвал, – он дал мне какой-то мешок, чтобы я сложила в него книги. Я хотела положить письмо к себе в рюкзак, но Доминик забрал его: мол, потом отдаст. Я до сих пор не понимаю, почему оно тогда осталось у него.

Мы попрощались, и Доминик вызвал нам такси. Мы доехали до автовокзала в нашем городе. Пустая дорога отражала отблески фонарей. Автобуса, который ехал до моего дома, не было. Мы ждали его часа три. А когда дождались, Доминик забрал книги: они слишком тяжёлые, пусть будут у него.

***

Университет всё больше утопает в листьях. Особенно быстро обрастает листьями сирень. Боярышник немного отстаёт от неё. Вечером становится светлее. И от этих первых листьев – только тревожнее. Я думала над словами Доминика о детях.

Летом я должна ответить на вопрос о свадьбе. То есть, выйду ли я за него. Он уже ищет кольцо для меня (он так сказал, когда забрал моё колечко).

– Знаешь, какое главное счастье в браке? – он смотрел на меня так, словно хотел сделать сюрприз. – Главное счастье в браке – это дети. Когда мы поженимся, у нас будет красивый метис.

На этих словах я обычно замирала: да, я не против ребёнка. Но так сразу? Уже в следующем году вместо экзаменов в аспирантуру, научных статей и встреч с руководителем, вероятно, я буду ходить в больницу, пить витамины, а потом… Ребёнок виделся чем-то смутным, пугающим и непредсказуемым.

Я просила Доминика подождать: как же поездка в Рим, о которой я давно мечтаю? Как же моя будущая диссертация?

– Но ты не можешь всю жизнь жить так, как будто тебе 19 – 20 лет! – Он становился неумолим: ведь он католик. Да, он испытывает все желания. Но… он ждёт – не дождётся, когда он сможет прикасаться ко мне… по-настоящему. Ведь он мужчина. (На этих словах во мне всё сжималось и замирало). В то же время, сделать то, что он хочет – грех, если после этого не родится ребёнок. Он принимался яростно доказывать, что дети должны появляться только в браке, освященном церковью.

Я возразила: мои родители любили друг друга, точнее — моя мама любила моего отца. Но они не поженились.

— Ты родилась по ошибке, — сказал Доминик невозмутимым тоном. Он заговорил о том, что в браке с ним мы будем иметь столько детей, сколько пошлёт Бог.

– То есть, мы будем жить, как мои прабабушка и прадедушка? У них родилось много детей. Некоторые не выжили.

Доминик стал говорить о том, что истинный католик уповает на Бога. Особенно в таком вопросе, как деторождение. Мне стало грустно.

Дома – желтоватый свет лампы в коридоре. Я ещё раз вспомнила слова моего, без пяти минут, жениха. Мы с мамой стали смотреть какой-то фильм. Он пишут музыку, она – стихи. Вместе они создают песню для известной певицы. Они слишком разные. Но в конце он говорит со сцены:

– Ты погубила все мои растения, но я понял, как ты важна для меня!

Доминик говорил мне, что я для него – важна? Говорил, наверное. Не может быть, чтобы нет.

Если бы этот киногерой произнёс со сцены:

– Послушай, ты должна выйти за меня за муж. Потому что, кроме меня тебя никто не полюбит! Кто же ещё хотя бы посмотрит на тебя?! И ты должна родить ребёнка! Потому что я католик!

Может, не надо судить о Доминике по фильмам? Да, он не может сформулировать свою мысль, ведь признания в фильмах пишут сценаристы. То, что я важна для него, он доказывает делом.

Я представила себя беременной от Доминика: вот я сижу и также смотрю фильм. А в животе – шевелится его малыш. Меня стало морозить, и сильно засосало под ложечкой. Может, просто надо закрыть форточку?

Мы встретились через неделю после экзаменов. Как обычно, взялись за руки. Захотелось присесть на поребрик возле кустов шиповника. Куст уже расцвёл пахучими цветами. В них копошились пчёлки.

Над шиповником возвышались стройные колонны университета. Мы невольно залюбовались этими колоннами. Вдруг Доминик протянул руку – перед нами стоял Агомо. Они поговорили об их общем научном руководителе. Агомо присел рядом со мной, как-то странно посмотрев на наши с Домиником скреплённые руки.

– I've heard you are going to get married[1], – начал он в своей неспешной манере.