По дороге к манговому дереву

КАПЛЯ СОЛНЦА

– Я не вернусь оттуда, я чувствую, – он сказал это на английском, не привычно произнося гласные.

– Но надо ехат, – добавил он по-русски, тяжело переводя дыхание: – Жярко, – он сдвинул штору, но она опять сползла на окно.

Мы сидим в уличном кафе возле реки. Солнце скоро сядет, и вот-вот повеет прохладой. Свет отражается в воде. Из-за того, что окно почти полностью закрыто занавеской, видно только полоску воды с солнечной дорожкой. От этого кажется, что мы на море.

Луч падает прямо в чайник. В стеклянный чайник, наполненный янтарной заваркой с пряностями, кусочками клубники, какими-то крупными листьями и палочками корицы. В этом чайнике – само солнце, но уже не обжигающее, вечернее.

Он снова сказал, что боится ехать, сделал пару глубоких вдохов в ингалятор, затем убрал его в большой нагрудный карман. Солнце скользнуло по его тёмно-каштановому лицу, как по ступенькам. На носу и на висках у него сильно надулись жилки. Он отпил чай, глубоко выдохнул и стал дышать легче. Это Саммер.

Помню его растерянный взгляд, когда я увидела его в первый раз – в поликлинике. Я пришла туда с иностранной студенткой, которой потребовался врач. Мы стояли с ней в очереди. Я хотела узнать что-то у терапевта. Дверь его кабинета была открыта, в кабинете сидел Саммер.

Терапевт повторяет вопрос, снова и снова. Темнокожий пациент на кушетке говорит что-то своё. Я тут же вошла. Услышав, что я говорю по-английски, терапевт сообщил: в школе он учил немецкий (в доказательство он произнёс несколько слов). Затем стал уверять, что знает «классический, так сказать, британский английский», но такую тарабарщину слышит впервые.

– Спросите, что он ел? С такими отёками… Как он вообще ходит? – терапевт наклонился, щупая икры, набухшие и походившие на две огромные бочки с водой. Худощавый пациент, с выступившими жилами на руках, с такой тёмной кожей, что даже при ярком свете трудно разглядеть черты его лица, загнул холщовые брюки. У него из кармана выпал ингалятор.

– My name is Summer, – представился он, продолжая говорить о своих отёках, астме и перепадах давления. Его волосы ещё не седые. Но лицо выглядит немолодо.

Врач улыбнулся:

– Получается, его зовут Лето?

С тех пор прошло четыре месяца. Саммер поблагодарил меня за помощь у терапевта. Потом я помогла ему купить лекарства от отёков.

Он позвонил мне в августе. У него не стало мамы, и надо ехать проститься с её телом. Видимо, перед отъездом ему хотелось выговориться. Конец лета – не лучшее время возвращаться в свою страну: перелёты, визы… но он не мог не ехать.

Мы шли вдоль воды: там не «жярко».

– В нашей стране семья моего брата, дяди, тёти – это и моя семья, такая же, как мама или мой сын. Если кому-то из родственников трудно, не поддержать родных – позор, – мы направлялись в самый центр: купить подарки, как минимум, человекам двадцати.

Саммер из Судана. И он не может вернуться с пустыми руками. Солнце, видимо, решило выпустить весь свой жар в самый последний летний месяц, будто оно специально экономило своё тепло, начиная с мая.

Саммер шёл, держа в обеих руках коробки с обувью, одеждой, сумками и чем-то ещё. Мы остановились у фонтана.

– В моей стране – сплошная пыль. Поднимается ветер, и сразу стена из пыли, – Саммер подошёл к фонтану и подал мне руку. Мы сняли обувь и стали бродить по скользкому дну чаши, осторожно придерживая друг друга, оглядываясь на наши сумки и мешки, оставленные у борта.

Саммер подставил голову под самую сильную струю, словно это был водопад. Затем он раскинул руки, засмеялся, чуть не глотнув воды. Я зажмурилась от солнца. В воде оно искрило ещё сильнее, от этого можно легко потерять равновесие.

Люди толпились вокруг каменного борта фонтана. Мальчик лет пяти пошёл к Саммеру.

– Нельзя! – скомандовал ему отец. Но Саммер уже подхватил ребёнка, когда тот чуть не ударился головой с размаху о каменный борт. Некоторое время мальчик и Саммер смотрели друг на друга. Ребёнок неуверенно потянулся к его руке.

Саммер заговорил о чём-то на арабском. По его интонации, паузам и выражению лица казалось, он рассказывал малышу, что есть на свете другие страны, а в них – совсем другие люди. С виду – не такие, но внутри – такие же, как здесь: добрые, злые, грустные, радостные...

– Он не понимает, объясните вашему другу. Мы говорим только по-русски, – обратился ко мне отец мальчика. Но ребёнок смотрел на иностранца сосредоточено, вслушиваясь в каждое слово и даже кивал, словно прекрасно понимал, что ему говорят. Африканец бережно передал мальчика родителю. Мы ещё немного побродили в искрящейся воде.

Саммер спросил меня, где найти шар со снегом внутри. Оказывается, его двоюродный дядя попросил его привезти из России – «страны сплошного холода и снега» стеклянный шар. Настоящий стеклянный шар с русской зимой! Такой подарок можно найти за три года учёбы. Год уже прошёл. И двоюродный дядя ждёт не дождётся, когда племянник привезёт ему такой шар. Ждать ещё два года – слишком долго: у двоюродного дяди слабое сердце. Подарок нужен сейчас. Я пообещала, что завтра мы сделаем всё возможное и найдём новогодний шар.

В магазинах на нас смотрели участливо:

– Новогодний шар? У нас есть статуэтки, салатницы, фарфор… может, загляните в книжный?

В книжном шара не нашлось, но нам стали предлагать альтернативу, обрушив на нас целую лавину всего, что «нравится детям».

– Сколько лет вашему ребёнку? – спросил, наконец, консультант, бессильно уронив руки вдоль тела.

– 71 год, – ответил Саммер.

***

Мы присели на скамейку и стали смотреть объявления на популярной виртуальной барахолке. «Продам треснутый шар. Трещина не видна. Завод не работает», «шар в хорошем состоянии, только всё время выпадает дно». «Продам новый шар. Хотел купить в подарок, но оказалось, зря. Чек прилагается…».

Мы договорились с продавцом, Саммер вызвал такси. Машина выехала за город. В окно ворвался запах полыни, клевера, осоки, какого-то маленького озерца и дыма.