По дороге к манговому дереву

МЕСТА ЧУДУ

«Родители назвали меня Анна-Мария, в честь одной из прабабушек — как выяснилось позже, русской женщины, — писала она на испанском. — Всю жизнь я прожила здесь, в маленьком городе. Но недавно захотела узнать свои корни: мне и раньше говорили, что в моём роду были русские родственники, но я не придавала этому значения. А тут убедилась, что они были: например, донна Клара. Я вижу даже по её фотографии, насколько это была сильная женщина: у неё волевое лицо. Мне хочется узнать о ней, и, если Вы её внучка, то, у Вас было с ней много общего. С недавних пор в моей жизни творится что-то странное».

Следующая неделя прошла в ожидании звонка. Мама волновалась: вдруг это обман? Но, с другой стороны, бабушка рассказывала об одной родственнице, которая уехала, только куда? Эта женщина — её правнучка? Вот позвоним ей, и всё прояснится или наоборот. Мама, в которой раз достала словари, извлекла стопку учебников по испанскому: разговорная грамматика, глаголы — словно собиралась она сдавать экзамен. Мама боялась забыть какое-нибудь выражение или сказать что-то неверно.

В условленный день мы открыли компьютер. Женщина на экране ноутбука выглядела так, словно мамин двойник, живущий в другой реальности. У неё такие же черные волосы и даже черты лица очень похожи. Только выражение глаз — без этой маминой «грустинки». Анна-Мария прижала к монитору фотографию: донна Клара. У мамы выступили слёзы.

Мы долго не могли начать говорить. Испанка не понимала, почему у моей мамы такое печальное лицо. Не сразу, но разговор всё же завязался, и перед тем, как попрощаться, женщина из тёплой страны вдруг рассказала: ей стали сниться сны с одним и тем же сюжетом.

Она видит во сне темноволосую женщину с синими глазами, молодую и красивую. Эта женщина одета так, словно жила в позапрошлом веке. У неё сильный голос, и она прекрасно поёт. А ещё она будто бы просит Анну-Марию отыскать некое послание, что находится под раскидистым деревом.

После этих снов у Анны-Марии возникло непреодолимое желание — найти родственников, даже самых дальних. Или узнать хоть что-то о тех, кого давно нет.

А ещё у неё никак не получается то, что она так планировала год назад: отправиться путешествовать. Много лет она скапливала деньги. Но... то её машина странным образом ломается на ровном месте, то самолёты перестают летать, как раз туда, куда она заранее собиралась. Знакомые шутят: стоит тебе захотеть куда-то, границы непременно будут закрыты или рейс отменят на многие дни. Поэтому она не сможет приехать к нам, даже, если всё спланирует

Я показала ей книгу с цветком манго: знает ли она, кто из родственников мог её хранить. Женщина вгляделась в первую страницу, на которой указано издательство: это в Париже. Она что-то такое помнит: кто-то рассказывал про одного поляка, эмигрировавшего из Франции в Латинскую Америку. Он затем вернулся на родину и его, кажется, отправили в счылку. Я открыла книгу и показала ей высушенный цветок.

Анна-Мария прижала руки к лицу: такие цветы ростут на дереве из её снов!

Я думала об этой женщине, чья судьба переплелась с моей семьёй таким странным образом. Приближалось лето. Я подала документы в аспирантуру на три факультета, ожидая удачи, как выигрыша в лотерею.

За неделю до экзаменов, я встретила Хенаро на улице, и мы решили пройтись вдоль реки. – Почему ку...кушка? – Хенаро споткнулся на этом слове. – Кукушка – это pájaro – птица. Что она делает в песне Цоя? – запах воды чувствуется задолго до того, как спустишься к самой реке. Жара спала. Листья березы на этой набережной напоминают гирлянды для праздника.

– У нас есть поверье, что кукушка может сказать, сколько человек будет жить. В песне герой спрашивает: сколько ему осталось петь? Петь, то есть писать стихи, для поэта значит – жить.

– Я слышал эту песню ещё в Эквадоре, – мы спускаемся поближе к воде. Река обмелела. Камыш в этой части набережной стал ещё гуще.

– Я прожил здесь четыре года и восемь месяцев. Не могу поверить, что завтра буду так далеко отсюда. Если я заговорю по-русски где-то у нас в городе, это точно всех удивит… Всё-таки, мне ещё трудно понять, что я уезжаю. Здесь прошла такая большая часть моей жизни, – мы присели на каменный выступ над водой. Мимо пронеслась чайка. Она хотела поймать что-то в воде, но не успела и снова взмыла в воздух.

Хенаро заговорил с энтузиазмом:

– Здесь температура опускается до минус 40 градусов зимой, а летом – поднимается до плюс 40. Как так?

– Ты преувеличиваешь. Я не помню таких температур, – камень, на котором мы сидели – тёплый, даже горячий.

– Я замерял! – Хенаро открыл рюкзак и достал тетрадь в клетку. – В нашем городе всё примерно одинаково. Наш город – в горах, – он показал на экране телефона улочки, такие понятные и, как будто знакомые. Словно они находятся не где-то в Эквадоре, а в трёх километрах от моего города.

– Когда я проживу долгую жизнь, пусть меня похоронят здесь, – на картинке – зелёные фигурные деревья. Это место меньше всего напоминает о смерти. А ведь за этими фигурными деревьями – каменные кресты.

– Когда к нам приезжают туристы (а это редко), мы сразу ведём их сюда. Они считают, что здесь как парк. Даже фотографируют ...Ся. Правильно: фотографируются или фотографируют себя?

– Можно и так, и так.

– Человек – странное существо. Он поёт грустную песню, и ему нравится. Эта мелодия, которую пела ещё моя бабушка. Почему-то я люблю эту песню, – Хенаро нашёл что-то в телефоне. Над рекой разлилась глубокая жалоба, видимо, на любовь или смерть или всё вместе. Казалось, река стала повторять её, потому что волны покатились медленнее. Подул теплый ветерок.