По горячим следам

Глава 1. Синдром засидевшегося птенца

Если бы за умение профессионально имитировать бурную деятельность давали Нобелевскую премию, я бы сейчас стояла на пьедестале в Стокгольме, а не лежала в позе «унылого тюленя» на кровати, которой пошел второй десяток лет. Взрослая жизнь, о которой нам пели в школе, на поверку оказалась грандиозным лохотроном. Тебе обещают безлимитный доступ к чипсам, право не спать до рассвета и свободу выбора цвета занавесок, а по факту ты получаешь спину, которая хрустит громче сухого завтрака, и вечную обязанность объяснять маме, почему гора пустых кружек на твоем столе скоро обретет собственное сознание и потребует избирательных прав.

Я обвела взглядом свой «Оперативный штаб». В официальных документах родительской квартиры это помещение значилось как «детская». На стенах — обои в нежный пастельный цветочек, которые мама заботливо выбрала, когда я еще верила в единорогов. На полке — стройная армия кактусов, названных в честь моих бывших: все они были колючими и требовали внимания раз в месяц. А в центре этого невинного безумия возвышался мой алтарь независимости — монитор, профессиональный микрофон и ноутбук, обклеенный стикерами «Don’t panic», «Logic is dead» и «Я не злая, я просто за справедливость».

Официально я — Адалет Казанцева, ведущий редактор и контент-стратег в удаленном агентстве «Текст-Кузница». Работа — мечта любого интроверта с задатками социопата: я пишу и редактирую всё, от «Десяти способов отличить поддельный керамогранит» до лонгридов о «Философии выбора идеальной плойки для завивки челки». Агентство базируется в Москве, я — в Энске, и пока я выдаю по семь тысяч знаков качественного текста в час, мой босс даже не подозревает, что его лучший сотрудник работает в пижаме с уточками и не мыл голову со среды.

Но это — лишь парадная вывеска. Моя настоящая жизнь, полная адреналина и праведного гнева, пульсировала на канале «Теневой Энск».

Никаких имен. Никаких личных фото. Только факты, сарказм и анонимные сливы. «Теневой Энск» был тем самым местом, где правду не упаковывали в нарядную цензурную бумагу. Пять тысяч подписчиков — для нашего Энска это почти статус рок-звезды, только без возможности выйти на сцену. Если я раскрою свою личность, букеты мне будут приносить разве что на кладбище. В канале я была резкой, ироничной и пугающе информированной «Тенью». В жизни — Адой, которая до сих пор не могла найти второй одинаковый носок в корзине с чистым бельем.

— Ад! — Громовой голос отца, Юрия, прорезал тишину субботнего утра так бесцеремонно, будто он только что взял Бастилию и теперь требовал контрибуции в виде завтрака. — Ад, выходи! Твоя мать решила, что сегодня — день «Великого Очищения Холодильника», а я в одиночку этот неравный бой с залежавшейся банкой горчицы не потяну!

Я вздрогнула, едва не уронив телефон в кружку с остатками остывшего чая. Папе было сорок два. Он был наглым, шумным, безумно обаятельным и обожал сокращать моё величественное имя «Адалет» до лаконичного и зловещего «Ад». В этом был весь папа. Мама назвала меня в честь героини какого-то турецкого сериала, надеясь на судьбу принцессы с печальными глазами, а папа просто зафиксировал факт моего невыносимого характера и склонности устраивать пекло всем, кто нарушает мои границы.

— Пап, я в процессе творческого созидания! — крикнула я в ответ, быстро сворачивая окно с админкой канала, где как раз висел черновик поста о том, почему ремонт моста на улице Ленина подозрительно напоминает отмывание денег через прачечную.

— Твоё созидание подождет, пока мы не спасем палку докторской колбасы от забвения! — Папа бесцеремонно заглянул в комнату. Он был в своей любимой майке «King of the Garage» и с разводным ключом в руке. Зачем ему ключ для чистки холодильника — загадка, но без инструмента Юрий Казанцев чувствовал себя голым. — Ну что, Справедливость в розовых цветочках, идешь? Или тебя окончательно поглотил этот твой цифровой Ад?

Я вздохнула, откинула русые волосы, которые после сна напоминали гнездо очень нервной птицы, и поплелась на кухню.

Кухня в нашей семье была священным местом, где калории не считались, если они съедались под аккомпанемент свежих сплетен. Мама, Алевтина, в шелковом халате с драконами, уже расставила тарелки. На одном планшете у неё шел сериал про суровых султанов, на другом — рецепт салата, в котором ингредиентов было больше, чем слов в моем договоре с агентством.

— Адочка, солнышко, садись, — мама лучезарно улыбнулась. Стоило мне посмотреть на неё, как я видела свои собственные ямочки на щеках — моё наследственное оружие. С этими ямочками любая моя язвительная фраза выглядела как невинная шутка, чем я беззастенчиво пользовалась. — Я сегодня сделала сырники. Юра, положи ключ на подоконник, ты же не собираешься им резать творог!

— Я провожу технический осмотр завтрака, — папа ловко закинул сырник в рот, игнорируя протесты мамы. — Ад, садись. Рассказывай, что там в твоих интернетах? Опять кто-то в Энске решил, что правила парковки — это просто дружеские рекомендации для слабаков?

— В Энске каждый день кто-то решает, что закон — это набор букв для тех, у кого нет связей, — я уселась на стул, подпирая щеку рукой. — Но сегодня у меня затишье. «Текст-Кузница» завалила правками по статье о типах фундамента для бань. Мир замер в ожидании моего вердикта о глубине промерзания грунта.

— Глубина промерзания грунта — это серьезно, — кивнул папа, подвигая ко мне тарелку. — Почти так же серьезно, как глубина застоя в твоей личной жизни. Ты когда последний раз на свидание ходила? Твой единственный мужчина — это курсор на экране. Юрка из третьего подъезда вон как на тебя смотрит, когда ты мусор выносишь. Смотрит и плачет от неразделенной любви.

— Он смотрит на мусор, пап. Он экологический инспектор, его волнует раздельный сбор отходов, а не мои серые глаза, — я фыркнула, чувствуя, как на щеках проступают ямочки.

Завтрак тянулся лениво и уютно. Родители шутили, подкалывали друг друга, обсуждали, стоит ли папе покупать новые удочки или лучше починить смеситель в ванной (который капал уже месяц, выстукивая ритм «безнадеги»). Я смотрела на них и в сотый раз ловила себя на мысли, как мне с ними повезло. Они родили меня в восемнадцать, и мы действительно были на одной волне. Мы были как банда подростков, которые случайно оказались заперты в одной квартире. Но в этом и заключалась ловушка. Жизнь с родителями в двадцать четыре — это как носить платье, из которого ты давно выросла. Оно красивое, любимое, напоминает о лучших моментах, но оно жмет в плечах, натирает в подмышках и мешает сделать полноценный вдох.