По кайфу

Глава 1. Виолетта. Искусство укрощения замов

— Бося, если ты не прекратишь пытаться отгрызть мне большой палец на правой ноге, я перепишу завещание на соседскую герань. Серьёзно. Она, в отличие от некоторых восьмикилограммовых британских тунеядцев, хотя бы молча генерирует кислород, а не требует паштет из кролика в семь утра.

Кот даже не моргнул. Своим круглым, медным глазом он смотрел на меня с ленивым превосходством, на которое способны только породистые коты, чья стоимость сопоставима с приличным подержанным мопедом. Бося издал короткое, требовательное «мяу», больше похожее на скрип двери, и снова примерился зубами к моему одеялу.

Я вздохнула, зарываясь лицом в подушку. За окном моего двухкомнатного лофта шумел октябрьский дождь — унылый, серый, истинно провинциальный, но по-своему уютный. Из щелей старой кирпичной кладки, которую я так бережно отмывала от вековой пыли пять лет назад, тянуло прохладой и едва уловимым ароматом сухой лаванды. Мой личный рай. Моя маленькая крепость, заработанная каждым гребаным годовым отчётом, который я сдавала в своей прошлой, «успешной» жизни.

В тридцать один год у меня было всё, что полагалось «приличной женщине» по версии моей мамы: должность главного бухгалтера в крупном строительном холдинге, панические атаки по пятницам, вечный серый костюм, от которого чесалось всё тело, и жених, который считал, что идеальный вечер — это обсуждение ипотечных ставок под полусладкое вино. А потом я просто не смогла встать с кровати. Мой психотерапевт назвал это «глубоким экзистенциальным кризисом», а мама — «дурью несусветной».

Я уволилась. Рассталась с парнем. Купила с накопленных денег медно-красный Mini Cooper, покрасила волосы в шоколадный с каким-то шальным красным отливом (наследие неудавшегося эксперимента с рыжим) и забила всю спину татуировкой феникса. Теперь я работаю куратором в галерее «Арт-Мир». Зарабатываю втрое меньше, зато знаю разницу между мазком импрессиониста и мазком штукатура, занимаюсь пилатесом, курю вишнёвые сигареты на балконе и живу исключительно для себя. Слегка феминистично? Возможно. Зато без чужих ожиданий на моих плечах.

— Ладно, твоя взяла, пушистый шантажист, — пробормотала я, сползая с кровати.

Бося победоносно задрал хвост трубой и засеменил на кухню. Насыпав ему корма (не кролик, конечно, но судя по хрусту, вполне сойдёт), я заварила крепкий кофе и вышла на крошечный балкон. Холодный воздух мгновенно забрался под шелковую пижаму. Я щелкнула зажигалкой, затягиваясь сладковатым вишнёвым дымом. Жизнь по кайфу — это когда ты можешь позволить себе не спешить в понедельник утром.

Но вселенная, видимо, посчитала, что я слишком расслабилась.Телефон на кухонном столе завыл так внезапно, что я едва не выронила чашку. На экране высветилось: «Леночка галерея». Леночка была нашей младшей сотрудницей, милой девочкой двадцати лет, которая обычно пребывала в перманентном восторге от искусства и в таком же перманентном страхе перед любой ответственностью.

— Да, Леночка, привет. Надеюсь, кто-то купил тот ужасный концептуальный натюрморт с гнилыми яблоками? — лениво спросила я, возвращаясь в тепло комнаты.

— Виолетта Михайловна! — в трубке раздался всхлип, переходящий в ультразвук. — У нас катастрофа! Полная! Машина… она не приехала!

Я нахмурилась, ставя чашку на столешницу.

— Какая машина, Лена? Соберись. Выдохни и говори членораздельно.

— С экспонатами для выставки Савельева! Из Ярославля! Выставка же через три дня, открытие, там пресса, мы уже заказали кейтеринг с шампанским! А машина логистов… она где-то под Ростовом. И водитель не отвечает! Менеджер этой компании, ну, «ОкЛоджистик», бубнит что-то про поломку оси и погодные условия, а на мои вопросы вообще не реагирует! Сказал: «Девушка, ждите, это рабочий момент». И трубку бросил! Теперь не отвечает...

Внутри меня медленно, но верно начала закипать очень знакомая, холодная ярость.

«OkLogistic». Чёртова компания.

Мы работали с этой транспортной компанией последние несколько лет. Точнее, работал наш директор, Григорий Степанович. Он буквально молился на этот бренд. Я уже раза четыре предлагала ему сменить перевозчика — чисто из принципа, чтобы не трепать себе нервы. Логистика у них была неплохой, но ценник — космический, а отношение к клиентам мелкого пошиба (вроде нашей галереи) сквозило таким снисхождением, что у меня зубы сводило. Но Григорий Степанович стоял насмерть: «Виолочка, Окулов — это статус! Он лично знает мэра, он спонсирует наш городской фонд развития искусств! Мы не можем уйти к каким-то частникам на ржавых газелях!».

Лично я видела этого великого и ужасного Сергея Окулова всего пару раз. Первый раз — года три назад, когда он соизволил приехать к нам для подписания какого-то рамочного соглашения. Высокий, строгий, в идеально сидящем темно-синем костюме-тройке, пахнущий запредельно дорогим парфюмом и абсолютной уверенностью в собственной непогрешимости. Он тогда посмотрел на мой рабочий стол, заваленный эскизами, чашками из-под кофе и какими-то буклетами, как на стихийное бедствие. Буквально приподнял бровь и брезгливо выдал своему помощнику: «Проследите, чтобы документы были готовы быстрее».

Второй раз случился на вернисаже. Он стоял перед картиной молодого авангардиста, сложив руки за спиной, и с абсолютно постным лицом слушал восторженные речи нашего директора. Когда Григорий Степанович попытался вовлечь его в беседу, Окулов сухо заметил: «В этом полотне нет структуры. Сплошной хаос. Как и во всей современной культуре».

Я тогда стояла рядом с бокалом брюта и не удержалась: «Это искусство, господин Окулов, тут на базе хаоса может зародится самое душевное творение. Искусству нужна свобода. Четкие ровные линии ищите на чертежах либо в экселе».

Он повернулся ко мне медленно, скользнул взглядом по моим красным кончикам волос, по глубокому вырезу платья и ответил с вежливой, убийственной ледяной улыбкой: «Хаос — это просто неспособность организовать собственное время и пространство. Оправдывать его искусством — очень удобная позиция».