По Кощееву следу

3.5

Эхо шагов отлетало от каменистых склонов, сплетаясь с жалобным плачем ветра. Широкие полосы орнамента перетекали с дома на дом, с крыши на крышу, с ограды на ограду, будто одна длинная лента, опутавшая город. Простые фигуры – круги, треугольники, прямоугольники, линии – а сколько разных мотивов, вариаций, узоров. Если присмотреться, то узоры складываются в картины: вот треугольные человечки бьют по земле мотыгами, вот они собирают камни… строят дома, роют туннели… водят хороводы вокруг огромной горы. Человечки похожи на глазастых большеголовых сов, и у всех, у мужчин, у женщин, волосы заплетены в три длинные косы. А я, наконец, вспомнила, кого они напоминают. Гмуры из Хвангурских гор, рудознатцы, кузнецы и ювелиры, почти, как гномы, но не совсем… выходит, раньше они жили здесь? Или их родственники? А вильнями, насколько я помню, у них именуются самые искусные мастера. И не зря, достаточно глянуть вокруг, чтобы это понять.

Камень в руках мастера мягок, словно глина. Из камня растут цветы, рождаются диковинные создания. Мастера обряжают гору в каменные доспехи и высекают лестницы, по которым звезды спускаются с неба. Семь звезд на семи холмах, а под холмами пляшут звери и птицы. Вот звезды превращаются в дев, и каждая ведет за собой семерых мастеров… прямо как сейчас.

Мы, конечно, не гмуры и нас не семеро, зато дева – один в один. Плывет лебедушкой над вымощенной серым камнем дорогой, тугие складки платья, и те почти не шевелятся. Только колышутся на ветру белые ленты с серебряными звездами.

За девой, почти наступая ей на подол, суетливо перебирает короткими ногами оборотень. Голова вжата в узкие плечи, опасения гнут спину, но надежда пока не позволяет отступить – если не на руку красавицы вместе с ее же сердцем и половиной царства в придачу, то хоть на какую-нибудь благодарность. И надежда эта гонит за белой девичьей юбкой, застит глаза, не дает приглядеться к домам, глухим и слепым, и улицам, по которым ветер носит сухие листья, черный дым от горящей реки и облака неразвеянных чар.

Я вздохнула, потирая зудящий нос. Ну, с Собольком-то все понятно, а что не так с братьями Еруслановичами? Этим что надо? Властимир шагает, как на битву – одна рука на поясе рядом с шипастой булавой, другая обмотана плащом, как щитом. Лазарь, наоборот, идет нога за ногу, только что не насвистывает. Холодный змеиный взгляд скользит по толстым дубовым ставням, намертво прибитым железными скобами, на окнах пустых домов. И задерживается на запертых дверях, плотных, окованных металлическими полосами, совершенно непрошибаемых с виду. И мыслит змей… надеюсь, не о том, как эти двери вскрыть? С него станется, мародера хвостатого.

Дорога изогнулась, и холм, казавшийся монолитным, разделился на две части, словно располовиненная сырная голова. По обе стороны каменного коридора виднелись ровные ряды круглых окон и дверей, обрамленных уже не орнаментом, а тонкими линиями высеченных в камне кругов. Чем-то они напоминали узор на моем обереге…

Я машинально коснулась груди, потом тронула Лазаря за рукав.

- Чего тебе? – В коричнево-зеленых змеиных глазах плясами холодные огоньки. Этот взгляд был мне знаком. Предвкушение? Нет. Готовность.

- Что означают эти круги? – Я притормозила, не выпуская его рукава.

- Эти-то? Оберег, – змей тоже остановился.

- В смысле?

- Круги обережные. Чем больше кругов, тем сильнее защита.

- А что они защищают? – Я оглянулась. Показалось, или тени вокруг стали еще гуще?

- Не что, а кого. Или от кого. – Лазарь без всякого почтения пнул камушком в круглую дверь и слегка притопнул. – Мертвяки там лежат. Гмурский обычай – в норах хоронить.

Теперь я держалась за него уже двумя руками.

- Они… они… они совсем… мертвые? – Не хватало еще, чтобы на нас тут полезло всякое.

- Да, поди, истлели давно. Погост-то старый… – Змей сощурился на ближайшую дверь, явно обдумывая очередную пакостную мысль. А ведь с него станется и могилу разорить… Нет, надо уводить его отсюда и поскорее.

- Ты тут спрашивала, чего я сюда явился, коли не жениться… – Лазарь глянул на меня с хитрой усмешкой. – Хочешь, покажу, чего?

Я открыла рот… потом закрыла. Покоя в душе не ощущалось. Одна, более разумная часть меня, требовала немедленно уносить ноги с погоста и змея тащить за собой, потому что ничего хорошего в могилах нет. И все тайны, которые здесь похоронены, они… прямо скажем, с душком. Как в прямом, так и в переносном смысле.

К сожалению, с разумом я в последнее время была не в ладах, иначе чем объяснить тот факт, что ноги словно приросли к месте? А Лазарь кивнул, словно и не сомневался, что никуда я не денусь, а потом мягко, по-змеиному бесшумно подошел к круглой двери, заложенной кое-как обтесанным камнем, достал из-за пояса нож и…

- Стой! – взвизгнула я, сбрасывая оцепенение. – В могилу лезть не дам!

- Да кто туда лезет? – обиделся змей, чиркая лезвием по пальцу. – Дурак я, что ли? Смотри лучше, какое диво.

Крохотная темная капля упала на ноздреватую поверхность известняка, и Лазарь сунул палец в рот. Несколько секунд ничего не происходило, потом капля заблестела, проклюнулась медной жилкой… второй, третьей. Медная лоза выпустила побег, цепляясь тонкими отростками за затрещавший камень, выстилаясь по нему прихотливыми завитками. Лопнули серебряные почки, раскрываясь ажурными листьями и лилейными цветами… ни одна филигрань не могла бы сравниться с ними в тонкости и красоте линий. Еще пара вздохов – и камень заблестел, окутанный сетью живого узора, а после металл втянулся в шершавую поверхность, словно вода в песок.

- Что это такое? – проговорила я шепотом, как будто любое громкое слово могло потревожить спрятанное волшебство.

- Гмурская наука, – Лазарь провел рукой над известняком, к чему-то прислушиваясь. – Изноровисты… язык камней ведают. И не только его. С камнем-то и я говорить могу, с деревом тоже, а вот руда земная… не отзывается мне. Уж и так, и так звал, а все одно. А ведь есть слово… думал, у гмуров вызнаю, а те, что в горах Узаральских сидят, ковать металл по-всякому могут, а так чтобы живое было… нет у них боле таких мастеров.