По Кощееву следу

6.3

Не удивительно, если бы мне приснилось глубокое безмолвное море, в котором мысли медленно плавают, светя холодным светом.

Но стоило лишь закрыть глаза, как я увидела себя под землей. Откуда-то пробивался багровый свет, но свод над головой был низок и аспидно-черен. Впереди простиралось пустое, покрытое жирным пеплом поле. За полем клубилась туча, вся прошитая золотыми сполохами, от нее порывами бежал горячий ветер, взметая сумрачно-пепельные облака.

Стоило сделать шаг, как ветер усилился. Земля задрожала, растрескиваясь, из трещин багряными ростками проклюнулось пламя, вытянулось острыми языками, горячечно зашумело, накрывая все вокруг густым сухим жаром. Ветер дул прямо в лицо, рвал волосы, жег глаза, мешая смотреть. Не давали смотреть и молнии, загоравшиеся все ярче и грознее. Из-под волос стекал пот и сразу высыхал, раздражая кожу. Не выдержав, я отерла его рукавом и вдруг увидела зажатый в руке платок.

«Махнешь им три раза вправо – через реку огненну мост встанет, огонь не достанет; махнешь трижды влево – исчезнет мост, как ни бывало!»

Некогда было думать, откуда пришли в голову эти слова – я замахала платком, но моста не увидела. Вместо этого поле с оглушительным треском раскололось, обнажив багровую сердцевину, и такой огонь разорвал преисподнюю, что у меня едва не вспыхнули веки. Я зажмурилась, а когда снова открыла глаза, то увидела лишь осыпающийся пепел и черную расщелину, уходящую вниз в еще большую глубину.

Вспомнила! Это же Панов Плат, подаренный Ягиной, тот, что умыкнул у меня чародей Пащек в Тулынском царстве… надеюсь, покража не пошла ему впрок. Странно, что диковина вернулась обратно лишь сейчас, еще более странно, что случилось это во сне – но к странностям мне не привыкать. К тому же, все здесь не по-настоящему – на самом деле сейчас я сплю под дубом в Лукоморье, меня охраняет море, и никакой огонь мне не страшен.

Думая об этом, я сделала шаг. Обугленные камни под ногами раскатились с хрустом и скрежетом, обнажая черные щербатые ступени. Ступай, ступай – тебя там ждут…

Длинная пестрая лента скользнула едва ли не по моим ногам, в затхлой темноте послышалось угрожающее шипение. Иди, не бойся – никто тебя не тронет, ты жданная гостья…

Хватаясь за осыпающиеся склоны расщелины, я попыталась считать пройденные ступени. На шестом десятке сбилась и начала заново. Еще через тридцать ступеней впереди замерцал сумрачный свет, и навстречу мне выдвинулась целая толпа: люди в рваных полушубках, подпоясанных ворсистыми веревками, тощие мосластые лошади, безрогие коровы с клешнятыми копытами. Все они были как будто слеплены из пепла и тумана, каждый держал в руках или во рту по черной чадящей свечке.

- Хозяюшка пришла! – обрадовано прошелестел тощий плюгавый мужичок, поравнявшись со мной.

- Хозяюшка… хозяюшка… - подхватили остальные, надвигаясь на меня всей толпой.

Не бойся, не бойся…

- А ну, раздвиньтесь! – сурово приказала я, едва не махнув на них платком. Толпа всколыхнулась, роняя свечи. На минуту снова наступила темнота, в ней что-то забренчало и позвенело, прокатившись вниз по ступеням. Потом опять пробился свет – мертвенный, изжелта-бледный, а с ним и холод, так хорошо мне знакомый. Я опять ощутила смертную тоску, от которой сбивалось дыхание, а в груди разрастался тяжелый ком. Но сейчас она лишь коснулась меня и осталась стоять в стороне. Не бойся, иди…

Я протерла глаза – толпа исчезла, ступени до самого низа покрывали груды тускло мерцавших золотых монет, источавших холод. Стиснув зубы, чтобы не стучали, я пробралась между ними и оказалась под черной аркой. Из-под нее шел дух старого склепа.

Заходи, не бойся…

На миг захотелось снова махнуть платком и обрушить все к чертовой бабушке. Но вместо этого я перекрестилась и с явным удовольствием ощутила, как растревожено дернулись и поползли прочь невидимые твари, поджидавшие меня на той стороне.

«Не убоишься ужасов в ночи… язвы, ходящей во мраке… не приключится тебе зло… на аспида и василиска наступишь… на руках понесут тебя…»

Проходи…

Что ж, войду, раз приглашают.

И снова холод, он льется отовсюду, обхватывает с головы до ног, превращая меня в ледяную статую. Но он, как и смертная тоска, остается снаружи – я лишь ощущаю его, не позволяя завладеть собой. Мои глаза почти привыкли к темноте, а, может, из-за того, что это сон, я теперь вижу все очень хорошо. Я стою в пещере с высоким сводом, стены в ней покрыты черным мутным льдом. Там, где лед сколот, на камнях видны значки, похожие на вавилонскую клинопись. У дальней стены острые ледяные глыбы возвышаются, будто гигантский трон. А на троне сидит скелет – он наполовину впаян в лед, и лишь это не дает изъеденным, словно губки, костям рассыпаться по полу. На нем не осталось ни клочка плоти, но между изломанных ребер трепещет и бьется тяжелый золотой огонь.

Скелет смотрит прямо на меня.

- Пришла… сама пришла. – Голос в голове, ну, конечно. Как это знакомо… Меня привычно охватывает дрожь, но почти сразу с ней удается справиться. – Ну, наконец-то. Заждался я, Маринушка.

Я молчу. Я знаю, что он не может увидеть меня. И услышать не сможет – если я не пророню ни слова. Пока еще у него нет надо мной власти.

- Что молчишь? Не люб тебе таким? Ничего, скоро вернется ко мне былая стать – тогда уж сама глаз отвести не сможешь…

Молчать, только молчать. И не шевелиться.

- Прячься, прячься, девица, а от меня не запрячешься. Чую тебя, кукушечка, чую дух твой и кровь горячую. Сердце твое заполошной птицей бьется – изловлю его, и будешь ты моей. Царицей сядешь со мной на Черный трон, золотом тебя украшу с головы до ног.

Что? Вот на это сесть с ним рядом? Господи, что за мерзость! Но я держусь, я по-прежнему тиха и неподвижна.

И скелет на ледяном троне неподвижен, но, кажется, что он нависает надо мной все ниже и ниже:

- Ты во всех жизнях моей была, и в этой должна быть моею. А про змея забудь. За ним пришла? А нет его здесь. Только я и ты!