По морям, по волнам

Глава 21

Лицо патера Сорнента, долговязого тощего и дотошного служаки, ступившего на борт «Надежды», выражало стремление к правоте и скорейшему завершению неприятного дела. Но показная надменность несколько уменьшилась, как только он рассмотрел ухмылки моряков и физиономию их капитана.

— Доброе утро, падре, — поприветствовал его Станислав. — Вы находитесь на борту прославленного фрегата «Надежда». Моё имя Ромул, капитан Ромул Рем.

Отец Паскаль Сорнент недобро посмотрел на представившегося. Известный капитан совсем не был похож на прямодушного вояку, обязанного арестовывать младших отпрысков Великого Клана.

— Где он? Наконец-то, я увижу гадёныша! У него надеюсь, будет возможность поважничать на виселице! — презрительно буркнул патер. — А сейчас мне нужен заморыш, или его тело. А вы направляйтесь по Высочайшему Повелению в поддержку дружественного нам фрегата «Виктория». Он прибудет в бухту через неделю. Пока швартуйтесь, отдыхайте и готовьтесь!

Капитан, сделал вид, что его поразило это новое задание, и обратился к отцу иезуиту:

— Что Вы такое говорите? Мы, не пришвартовавшись ещё, уже вновь в поход! А что будет с нашим... Ммм... Гостем корабля? Мы догадываемся, падре, как он не прав, обидел отца... Внушите мальчишке, что он сделал непростительное и как ужасно его положение, ребенок извинится и наладит отношения с семьёй…

— Но позвольте, — замялся офицер Триумвирата, — весь материк разыскивает сына, предавшего клятву. Он преступник Великого Дома. Вы что, свалились с Луны? Младший Мариолани, после сожжения его матери-ведьмы, стал еретиком, громогласно отказавшись от Веры в Святой престол! Иии... Почему на нем нет колодок?

Тед, сверху внимательно прослушавший диалог, потом, рассказывал, что его светлость сразу стал белым, а губы его сжались в тонкую сухую полоску.

— Между тем, святой отец, сообщаю вам, — громко заявил он, — я являюсь офицером флота Великого Римского Триумвирата, а не мясником!

У отца Паскаля округлились и без того большие глаза. Лицо приобрело пурпурно-зелёный оттенок, но в толпе моряков слышались сальные шутки, и он решил не рисковать. Корсары же ещё не поняли сути...

— Я готов, — промолвил, подвинувшись на шаг, Деннис.

Падре молча смотрел на спокойно стоящего преступника, и думал, как этот проходимец обманул даже известного морехода?

— Так ты готов?! Ну-ну! — наконец, не выдержал иезуит.

Голос графа был холоден, как лёд:

— Вас скверно воспитали, падре, и это заметно. Я — капитан и посол их Святости и племянник самого Хранителя Тиары.

— Я надеюсь, что все образуется, — обратился он к Руджу.

Оперативник раздражённо махнул рукой и показал преступнику на место в пришвартованной лодке. Сам же, продолжая удивляться, поспешил откланяться и сесть следом за арестованным.

Лодка отчалила. Странный корабль, с двухголовым драконом на носу, вошёл в порт и встал для дозаправки водой и всем необходимым, с целью скорейшего продолжения маршрута. Команда на берег не сошла.

***

Двое суток спустя, после того, как Ден добровольно сдался Отцам-основателям, фрегат «Надежда» снялся с якоря и тихо вышел в море. Только самые глазастые завсегдатаи в порту, с удивлением, обратили внимание, как складные очертания фрегата изменили на фоне заходящего солнца свой вид, превратившись в бочкообразный галеон. Корабль на приличном расстоянии прошёл около десяти узлов вдоль берега и встал в дрейф в открытом море, приблизительно напротив входа в бухту Святого Тиберия.

К тому времени, когда фиолетовый сумрак южной ночи опустился над Римским морем, к берегу напротив тюремного замка причалил баркас. Из него вышло четверо. Две фигуры отбрасывали гигантские тени, скрывая остальных.

Цепочкой, небольшой отряд поднялся по насыпи, пересёк косогор и, как-то неспешно, с уверенностью ничего не опасающихся людей, подошёл к центральным воротам замка.

В канцелярии по приему арестованных пустующей портовой тюрьмы восточного следственного управления Триумвирата шла работа. Двое за славной бутылочкой шардоне обсуждали события дня...

— Младший дознаватель отпросился у меня вчера на неделю в Тиберий. А на это время поручил мне своего арестанта. Я бы поспешил на его месте — помрёт мальчишка-то, всё-таки из властителей, отпеть бы надо.

— Вот уж беду нашли, — говорил тюремный эскулап, обладающий, вследствие своей профессии, определенной толикой вольнодумства. Господь бог наш, зная, чей он сын, проследит и не отправит парнишку в ад.

Они смеялись над этой шуткой, пока, бутылка, не опустела, и друзья не решили ложиться спать.

— До утра! — решила комендатура.

— А за ним приедут-то во сколько? — зевнув спросил тюремщик.

— Да не раньше полудня-то.

— Поставить караульного у этого... Тела?

— Зачем? Спать пошли. Куда он денется-то?

Наступила полная мёртвая тишина, свойственная погосту и тюрьмам. И вот тогда кто-то медленно приоткрыл внутреннюю дверь, и двое проникли в камеру.

На слежавшемся от времени и сырости тюфяке, в серой дымке начинающегося летнего рассвета, проникающей сквозь узкие решётки оконца, лежала мешковина в пятнах бурого цвета, под которой с трудом можно было рассмотреть неподвижное тело.

Две фигуры склонились над ним, раздался слабый стон. И, сквозь пелену забытья, Ден услышал голос Боба:

— Тихо-тихо, мальчик. Всё. Уже всё закончилось. Потерпи чуть-чуть.

Сидя на прохладных после ночи камнях часовой, каким-то своим третьим чувством рассмотрел со стороны лестницы силуэт.

— Эй, кто шляется? — ворчливо спросил он, не сомневаясь, что это не спится его сменщику.