По Наклонной

4. Была ли трава зеленее?

Мы закончили старшую школу вместе с Дастином. Я жил на соседней улице, поэтому мы часто собирались на крыльце во дворе, но ещё чаще ходили на спортивную площадку у церкви.

— Я не знаю, что делать дальше... — говорил он, лёжа на разогретом солнцем асфальте.

Воздух горячий, пропитанный приближающимся летом. Экзамены позади, выпускной оставил только усталость.

Я и сам не рассчитывал, что смогу после всего этого окунуться во взрослую жизнь так быстро, как сверстники. А ещё я не хотел никуда поступать.

— Ты ведь хотел в колледж. — негромко вспоминал я, а закат становился всё ярче, опаляя глаза так, что приходилось накидывать капюшон ещё сильнее.

Дастин, длинный и худой, растянулся на баскетбольной площадке, а я — рядом с ним. Глаза закрыты, прикрыты плотной тканью, а вокруг — тишина. Ни единой души.

От этого становилось только тяжелее. Я почувствовал, как Шеффилда дёрнуло; нога ударила в мою. Он перевернулся на бок, затем поднялся.

— Да, но уже не хочу. Мэрилин зовёт туда, на запад. Сама отучилась и теперь меня ждёт, а я...

Он замолчал, выдохнув. Я давно не видел его таким подавленным: ещё неделю назад мы радовались выпускному, а сегодня не знаем, куда себя деть. Ни шуток, ни подколов — просто тишина.

— Я исчезнуть хочу, — усмехнулся Дастин, потирая шею и поворачиваясь к стадиону, — Чтобы никто не нашёл. Подальше, куда-нибудь... Обратно в Канаду, не знаю.

— А я тут на кого останусь?

— Я буду звонить.

— Кто тебя отпустит?

— Я больше не ребёнок. Имею право свалить.

Мне захотелось рассмеяться, но я сдержался. Присел, скинув капюшон и глянув на Шеффилда, так и стоящего спиной.

Он вновь заговорил:

— Тебе не понять, Фрэнки. Отец — священник, мать — юристка. Мэри уехала на своих условиях, она... она другая. Вот и всё. Мне не повезло.

— Ты тоже можешь уехать, — я пожал плечами, — Это я здесь останусь до конца своих дней. Может, подальше переберусь, но ничего серьёзнее...

— Да ладно тебе... — Дастин присел рядом, — Мне просто не хочется думать о будущем. Хочу, чтобы всё решили за меня.

— Тогда тебе в армию.

На этом я очнулся.

Роджер потрепал меня за плечо и снял свои очки. Его задумчивость как рукой сняло — три часа в дороге пошли на пользу.

— Здесь ничего не поменялось... — я вышел на улицу.

По спине пробежали мурашки. Чёрт, ни миллиметра будто не изменилось! Всё те же дома, деревья, цветы. Окружение лишь стало современнее, появилось больше машин, но так и остались разбитые дороги.

Одноэтажный дом Шеффилда казался пустым даже снаружи: окна закрыты, свет не горит. Не проглядывается даже намёка на его присутствие. Тишина, легкие порывы ветра, скрежет дверцы почтового ящика.

Роджер остался у машины, не решаясь подойти ближе. Он задумчиво глядел на соседние участки.

— Газон не стрижен только у Дастина. Он бы себе такого не позволил.

— Его нет дома, — сказал я, — Но надо зайти.

— Главное, чтобы никто не пожаловался копам... — Смит наконец сдвинулся с места и обошёл дом, а я остался у входной двери.

Почтовый ящик заполнен рекламой. Шеффилда не было по меньшей мере неделю — по дате еженедельной газеты, самой давней, это было понятно.

Неутешительная мысль лишь на долю мелькнула в моей голове, но я тут же её отбросил. За домом раздался щелчок, и даже ветру не удалось его скрыть.

— Роджер? — я обошёл территорию и оказался на заднем дворе — таком же заросшем, с едва проглядывающейся каменной кладкой.

— Открыто, — Смит с улыбкой толкнул дверь плечом, — Заходим.

Если бы Шеффилд был дома, подумал я, то он бы уже наставил на нас ружьё, но нас встретила одинокая кухня. Закрытые шкафчики, отключенная техника. Шнуры с вытащенными из розеток вилками кофемашины и микроволновки свисали со стойки.

— Свалил. — негромко сказал я.

Смит прошёл дальше, ступая по покрывшемуся пылью полу аккуратно, нарушая покой брошенного жилища. Я осмотрелся, и по рукам пошла знакомая волнительная дрожь. В этом доме я был не один раз — и всегда с Дастином.

Сейчас же я ощущал себя ворвавшимся в чужое логово зверем, но в каком-то смысле так и было. Роджер пропал в гостиной, ходил тихо и без разговоров. Это меня не удивляло, ведь я разделял его возможные эмоции.

Это странно — быть здесь без Дастина.

В его доме, тихом и таком... пустом.

Несмотря на то, что вся мебель осталась на месте и даже не была накрыта, как обычно делают при долгих отъездах, мне всё ещё казалось, что жизни в этом месте нет.

Есть лишь ошмётки воспоминаний в моей голове, которые раскрашивают затухшие цвета стен, воспроизводят прошлое и заставляют поверить, что я действительно здесь, в этом доме.

В том же самом месте, где мы часто зависали с пивом, где запирались в его комнате и играли в приставку после школы. Где слушали музыку.

Здесь же мы впервые разошлись — и до сих пор не виделись.

Вчетвером. Я, Роджер, Энди и Дастин.

— Помнишь, что он сказал? — спросил Роджер, когда я вошёл в гостиную, такую же бесхозную, — В тот раз, когда мы сидели здесь?

Я кивнул. Такое забудешь.

На полках до сих пор оставались те книги, что я отдал ему ещё в старшей школе, с рваными корешками и стёртыми буквами на обложках. Он не забрал их. Он ничего личного не забрал. Того, чем дорожил.

— «Увидимся, когда я смогу тебя понять», — напомнил я, — «Но пока не знаю, что о тебе думать».

— Да. — Роджер поднял телефон и покрутил его в руках, — Он отключил входящие.

— Поэтому я не дозвонился.

— И я. Вот сукин сын.

— И что такого он понял? — это был скорее риторический вопрос, но я вместил в него всё замешательство, — Раз уж устроил всё это?

Теперь не отвечал уже Роджер. Сосредоточенно глядя на маленький экран телефона, он набирал номер и слушал в трубке, прижатой плечом к уху, гудки. В комнате их было отчётливо слышно — настолько тихими мы были.