По Наклонной

5. Мидлэнд - Альбукерке.

— Поехали. — тут же сказал Роджер, на что я отступил, будто он собирался меня ударить.

Так подействовало предложение.

Я не был тем, кто отказался бы от помощи другу, но и сейчас, стоя посреди гостиной Дастина Шеффилда, не мог до конца осознать серьезность ситуации. Странная атмосфера — пыльный пол, заросший одиночеством дом, неработающий телефон, — всё это давило на самую выразительную, но глубоко засевшую обиду, которую затаил меня хозяин квартиры.

Эндрю Роун, будучи педантом, согласился на встречу — и последние несколько лет не обращал никакого внимания ни на меня, ни на то, кто и как сейчас живёт. Все мы хотели сбежать от прошлого, но в итоге рассыпались, как горстка муравьёв, завидевшая подошву ботинка.

— У тебя ведь нет здесь дел. — почему-то шёпотом сказал Роджер, проходя по гостиной туда-обратно невыносимо медленным, размеренным шагом, словно под ковролином были заложены мины.

— У меня нигде их нет. — согласно кивнул я, но в груди разрослась тревога такого масштаба, что хотелось схватиться за голову.

Дастин что-то натворил. Что-то сделал. Возможно то, чего никогда бы не сделал прежде — иначе зачем он связался со мной? Со всеми нами?

— Как я уже говорил, Энди промышляет поддельной документацией, отчётами, чеками. У него связи в финансовой отрасли, Фрэнк. И то, за чем обращался к нему Шеффилд, теперь важно.

— Думаешь, он всё-таки...

— Сбежал, да. Я уверен. Этот придурок исполнил своё давнее желание, но теперь хочет рассказать о своём плане нам.

«Невыросший из детских штанов ребёнок» — хотел было сказать я, но осёкся, мысленно представляя, насколько тяжело Шеффилду, сыну священника и юристки, было принимать подобное решение. Он — один из тех, у кого на крыше огромный флаг Соединённых штатов развивается все четыре сезона.

Сын тех, кто не гнушался лепить звезду на стекло, показывая, что в доме живут родители солдата — гордости семьи. Именно его родители рассказывали всем и вся, что их сын служит родине и отдаёт ей долги.

Мне представились гордые лица канадских иммигрантов, получивших новое гражданство и понадеявшихся, что всё будет хорошо.

А затем я представил бескрайние поля средней полосы, выгоревшие на солнце и оставляющие перед глазами размытые витиеватые ленты, тёмную асфальтированную дорогу, жёлтую разметку. Глухо дребезжащий приёмник и Дастина.

Дастина, уезжающего подальше от всей этой... чертовщины.

— Поехали, — сказал я не своим голосом, — У него точно были причины провалиться сквозь землю. И я хочу о них знать.

Роджер, вопреки моим представлениям, не улыбался, когда я перевёл на него взгляд; он стоял поодаль, наконец-то закончив шаркать кедами по полу, и смотрел с нескрываемым волнением. Таким, что по рукам у меня моментально зашлись мурашки — и встали волосы дыбом.

Он тоже всё понимал. Понимал, возможно, даже больше, чем я. Больше чем человек, знавший Дастина Шеффилда с самой старшей школы — видевший поражения и победы, замечавший мельчайшие изменения в нём.

Когда я сел в «хонду», с размахом хлопнув дверью, то убедил себя не смотреть на пустой дом, остающийся справа. Я приготовился к диалогу с Роджером, но он молчал, даже когда мы выехали на шоссе и направились в сторону Нью-Мехико.

И тишина меня впервые не радовала. Я чувствовал себя обманутым собственной реакцией, и молчание Смита давило рухнувшей балкой, завалами блиндажа, переломанной веткой старого дуба в Мидлэнде, прямо у школы, где тренировались молодые парни футболисты.

Я убеждал себя, что такой реакцией помогаю — помогаю разрастающейся панике пустить корни ещё глубже, а Роджер, даже не включивший музыку, заливал ситуацию воображаемым керосином.

Мы ехали так долго, что я не заметил, как перед глазами расплылся закат; как блеснуло последнее солнце, как Смит остановился перед развилкой — слева ремонтные работы маячили огромными щитками с пулевыми отверстиями на краях.

— Предлагаю остановиться и нормально поесть. — Роджер сказал первые слова ровно тогда, когда я открыл было рот, чтобы сказать примерно то же самое.

— Да. Да, нужно.

Слова давались тяжело. Я словно вернулся в шестнадцать, в свои шестнадцать лет, когда Дастин говорил, что хочет сбежать, и я предложил ему армию. И ведь так и произошло — он подал документы, как только ему стукнуло семнадцать, и уже через несколько месяцев попал в буткемп.

Закусочная была без названия — просто растянутый зал из примитивных красных диванов, длинная стойка с затёртыми столешницами и несколько сонных девиц в фартуках.

Из наполнения — нерабочий автомат с газировкой, стекло которого уже покрылось изрядным слоем пыли, парочка снующих от стойки к столику девиц-путешественниц и несколько пузатых дальнобойщиков, одаривающих тех самых девчонок сальными взглядами.

Музыка играла тихая, «коммерческая», как я про себя её называл: просто заунывные клавишные и электронные барабаны, изредка прерывающиеся на рекламные джинглы. Роджер, расслышав их, поморщился — меломан в нём, наверное, взвыл.

— Я займу место. — передав ему возможность заказать еду, я прошёл к самому концу зала, подальше от гыгыкающих дальнобойщиков.

Лишь бы не слышать, как один из них хочет присунуть девчонке с хиппарской повязкой на голове.

С некоторых пор меня раздражали подобные места. Раздражали и люди, раздражали невежественные колкие замечания в барах, индульгенции парней справа, на расшатанных барных стульях рассказывающих о том, как их бросила очередная любовница, и как теперь им расплачиваться в налоговой за купленные им машины.

Опустив голову, я ждал возвращения Роджера, но перед глазами всё плыло. До Альбукерке ещё пара часов езды, и каждая минута, приближающая нас к Нью-Мехико, продолжала щелкать в голове осознанием того, что спустя четыре года молчания, я снова увижу хитроватый взгляд Энди Роуна — мастера провокаций.

Когда Смит сел напротив, то я развёл плечи и откинул голову.