По Наклонной

6. Как в фильме Тарантино.

Удар был громким — будто кухонный молоток прошёлся по куриному бедру, разламывая хрящи и кости. Этот звук пробудил во мне что-то родное, похожее на пение птиц по утру или же голос матери, зовущий к завтраку.

Роджер бил сильно — я знал это ещё с армии, поэтому не сомневался в том, что даже один его удар разнесёт нос обидчика, заставляя подавиться растекающейся в глотке кровью. Красиво.

Улыбка, вдруг дрогнувшая на моём лице, удивила не только меня — Сьюзан, испуганно отпрыгнув, когда Роджер двинул её в сторону и вытянулся для удара, теперь держалась за спинку дивана и смотрела в мою сторону, будто ожидая, что я начну разнимать дальнобойщика и Смита.

Но я просто сел обратно, взялся за кофе и смотрел на девушку. Один из дальнобойщиков молча ушёл на улицу, попутно доставая пачку сигарет — и даже не отреагировал. Испугался?

Не думаю.

Просто его приятель доигрался.

— Роджер, сядь. — попросил я всё с той же улыбкой.

Второй мужик, лапавший до этого бедняжку Сьюзи, держался за нос, огромной рыхлой ладонью стирая льющуюся дорожку крови из ноздри. Я вдруг вспомнил, поддавшись ностальгии, как мы впервые подрались с Роджером — это было в лагере в Афганистане после отбоя, когда ему вдруг взбрело в голову завести спор.

Мы вернулись в расположение окровавленные и с гематомами. И оба получили по заслугам.

— Ещё что-нибудь скажешь? — в голосе Смита не было ни издевки, ни самодовольства. Он сел на своё место, совсем не глядя на меня, но я всё понял и без слов.

Промолчав в ответ, мужик подскочил, швыряя на стойку пару купюр, и убрался из зала, оставляя за собой капли на светлом, но пыльном кафеле. В тот же момент в закусочную зашла семья с двумя детьми, и Сьюзи, благодарно кивнув Роджеру, ушла принимать заказ.

Необходимость — я бы назвал это именно так. Роджер сидел, тихо постукивая пальцами по столу, и больше к еде не притронулся. Его ранний задор вышел вместе с тем ударом, который вызвал во мне что-то близкое, и теперь таился где-то глубоко.

— Это было эффектно. — похвалил я.

— Я не делал этого уже пару лет. — признался Смит ровно, почти задумчиво, — И теперь меня аж колотит. Когда ты в последний раз дрался?

— Неделю назад. В пабе. С каким-то недоноском.

— У тебя, я смотрю, жизнь не сахар была там, да?

Я вспомнил, как проснулся с дичайшим похмельем и едва затащил себя в душ. Это словно было неделю назад, и я пожал плечами. На самом деле, моя жизнь сейчас действительно не была похожа на рай, и далеко ей было и до ада. Каждый раз как первый, и он же как последний.

Просто существование — я называл это так. Дорога от дня ко дню, без происшествий. Четыре года беспамятства и алкоголя, драк и хреновой работы.

Заметив моё состояние, Роджер кивнул, так и не дождавшись ответа. Всего того, что привело нас к такой задумчивости, словно и не происходило — Сьюзи с дежурной улыбкой обслуживала гостей в другом конце зала, снова играла незатейливая музыка, прорезаемая помехами в плохих колонках, а солнце покрывало столы оранжевой мягкой пеленой.

Роджер смотрел на свой кулак, разминая его, и призрачная улыбка, наивная и отчасти глупая, появилась на лице, подобно и моей.

— Я соскучился по этому. Не могу лгать, — в конце концов произнёс я, давая себе слабину, — Знаешь, иногда, напившись, только и думал, что о возвращении на службу. Хотелось снова мучиться от мозолей после армейских ботинок, ныть о жаре и...

— Да, я понимаю. После года жизни в крохотной квартирке в Бронксе я тоже много о чём думал. Об Энди, смотавшемся в Альбукерке и покрывающем всяких бандитов, о Дастине, который просто пропал с радаров. О тебе — забившемся в угол в родительском доме. И разве это жизнь?

Рассуждения не казались риторическими, но тяжело было признать главную правду — без службы и друг без друга наши дни перестали быть интересными. Есть такие люди — приверженцы одного образа жизни, потеряв который, становятся совсем отчужденными.

Я был таким. Но признавать это — словно признавать очередное поражение. В тридцать пять лет, на грани сознания, это значило доказать в который раз, что ты — просто неудачник. Один из тех, кто ничерта не добился, кроме пары лицемерных наград, лежащих в тумбочке, и алкоголизма.

— Как думаешь, Энди поедет с нами?

— А куда? — я пожал плечами, — Мы не знаем, где Шеффилд. Мы едем в пустоту.

— Во-первых, — прервал Роджер, — Мы едем к Энди, который что-то да знает. Он связывался с Дастином. И сам нас позвал, помнишь?

— Думаешь, эта ходячая бухгалтерия что-то знает?

— Конечно, мать твою! Роун — не из тех, кто начнёт играть в дурака, когда на кону стоят друзья. К тому же, это всё равно смена обстановки. Доедем, поговорим. Всё будет шикарно, Фрэнк. Просто расслабься.

— Шеффилд отправляет нам письма, в которых просит о помощи, спустя несколько лет после того, как мы с ним разругались. После того, как он сказал то, что сказал — и ты думаешь, что мне нужно расслабиться?

— Да. А ещё — привести себя в порядок. Ты выглядишь, как бездомный.

Тут он был прав. Я не помнил, когда последний раз нормально брился или стригся — большую часть времени я либо пил, либо спал, либо прозябал на каких-нибудь подработках, где общение с людьми сводилось к минимуму.

Посетителей становилось больше, и я, поблагодарив Сьюзи и неловко ей улыбнувшись, вышел вслед за Роджером из закусочной, оставляя позади что-то совсем неуместное — печаль.

Печаль о том, что Смит был прав — всё ещё прав, и я снова бросаюсь в эту авантюру исключительно по той же причине, что и он сам — скука и ностальгия.

И волнение из-за Дастина, ведь дружба, пусть и в ссоре, всё ещё остается долгом друг перед другом.

Теперь мне не казалось, что Шеффилд издевается, ведь на горизонте маячил Альбукерке и Эндрю Роун — самый несносный из нашего отряда, человек с отличным образованием, попавший в армию в качестве военного юриста и закончивший офицерские курсы. А потом попёрся в пехоту.