По Наклонной

7. Приводя себя в порядок.

Трубку на этот раз беру я, я же запихиваю четвертаки в прорезь для мелочи и слушаю длинные хрипящие гудки.

Роджер, закурив вторую подряд, встал рядом со мной, прижавшись плечом к крышке таксофона; мимо проезжающие машины светят фарами, отражаясь в блестящей зажигалке, которую Смит вертит между пальцев.

— Роун. — раздаётся на той стороне, и я вздыхаю необъяснимо тяжело.

— Мы въехали в Альбукерке. Где тебя искать?

— Переночуйте в мотеле, а потом приезжайте на третью, двухэтажное здание в окружении старых магазинчиков. Вывеска «Юридические конторы», потрёпанная.

— А сейчас не можешь встретиться? — спросил я, а Роджер заждался, стряхивая пепел на сухую траву под ногами.

— Сейчас не могу. Дела. — беспрекословно и чётко, как и умеет Энди.

— Приедем завтра к десяти. — бросил я, вешая трубку.

Роджер одарил меня однозначным и понятным и без слов взглядом: выбора всё-таки нет. Мы одновременно оглянулись на вывеску мотеля, мелькающую за спинами, и единогласно решили переночевать там.

Мотель оказался точно таким же, как и множество однотипных и безобразных мест по всей стране, разбросанных для таких же зевак, как и мы.

Три этажа, подковообразное здание из тонких стен и хлипких дверей — один номер с затхлым воздухом, пропахший сигаретами, с грязным ковролином и пятнами на стенах.

— Здесь точно кого-то грохнули. — подмечает Смит, швыряя ключ на тумбочку и кивая на одну из светлых панелей, которыми обшит весь номер.

На ней блекло-розовые пятна, неотмываемые даже самой едкой химией, приветствовали новых жильцов.

Комната делилась на старую потрёпанную кухонку с крохотным холодильником и две кровати — скрипучие и такие же древние, как и само здание. Между всеми этими прелестями — узкий серый коврик, кое-где прожжённый.

— Не буду спорить. — пройдясь рукой по пледу, я с облегчением подмечаю, что постельное бельё чистое. Хоть что-то позитивное в этой видавшей годы гостинице.

Но это всё ещё лучше, чем спать в машине. Для моей спины — уж однозначно.

Роджер падает на кровать, и жёсткий матрас почти не пружинит, несмотря на его вес. Я поворачиваюсь на бок и прикрываю глаза. Сон наваливается, затягивает, но сквозь эту пелену я слышу голос Смита:

— Я был рад уехать, Фрэнк. Меня эта нормальная жизнь уже порядком задрала.

— Понимаю, Родж, — говорю я, не желая игнорировать искренность приятеля, а тем более насмехаться, — Поэтому мы и здесь.

Утро наступает по щелчку, и я первым делом отправляюсь в ванную комнату. Одноразовая бритва в запаянной упаковке — редкость, за которую мне пришлось доплатить, но я больше не могу видеть в отражении, по словами Смита, «бездомного».

Сначала тяжело, но потом легче. Я несколько раз режусь, как неумелый школьник, первый раз взявший бритву в тощие руки, но вскоре избавляюсь от всего, что так долго добавляло возраста. Оказывается, что под толщей отросшей щетины скрывалось всё то же лицо — Фрэнк Уильямс собственной персоной.

Волосы на затылке торчат, но я подмечаю, что чёлка настолько длинная, что я могу завести пряди за уши — и они останутся там.

И вот мне за тридцать, и я в мотеле, где с улиц доносятся крики чёрных детишек, пинающих на площадке мяч, а кто-то орёт на них, чтобы не попали в окно или ещё чего хуже — по другим постояльцам.

Роджер вышел, чтобы воспользоваться ещё одним телефоном в холле, а я всё ещё изучал своё отражение. Глаза блеклые, кожа бледноватая, под нижними веками круги, но хотя бы не отёки.

Когда я возвращаюсь в комнату, то Смит, завидев меня, хмыкает:

— Так-то лучше. Стал похож на человека.

— Спасибо.

Комплимент это или подкол — понять трудно. Мы покидаем мотель, залезаем в «цивик» и снова смотрим друг на друга.

— Поехали? — неуверенно спрашивает Роджер.

Я киваю.

— Надо уже увидеть эту самодовольную морду.

«Третья» — маленькая улица на самом востоке, полная однообразных строений и заброшенных порой контор, раньше принадлежавших фармацевтическим складам: выцветшие от жаркого солнца вывески гласят о безопасном хранении лекарственных препаратов, перебиваясь на привлекательные скидки — под боком находилось сразу три заброшенных парикмахерских и несколько закрытых табачных лавок.

Но была и живая часть — секонд-хенд магазинчики одежды, один за другим ломбарды, такие же одноэтажные и простые — с яркими жёлтыми стикерами на дверях, зазывающие и броские.

Там же располагался двухэтажный торговый центр, о котором и говорил Роун — юридические услуги всех сортов и расцветок, дверь с домофоном и классической табличкой. Названия компаний пересекались с именами владельцев, и среди них нетрудно было вычислить нужный — Эндрю Роун, юридические услуги №1.

Стоило позвонить, как дверь тут же открылась, и первым в холодный коридор юркнул Роджер — он уверенно прошёл до самого конца, рассматривая таблички на запертых дверях, а я вглядывался в матовые стёкла кабинетов, в надежде увидеть хоть что-то знакомое.

Мы подошли к самому концу, и тогда Роджер схватился за ручку, цокнув, когда я махнул головой на чёрную табличку с нужным нам именем.

В комнате гудел кондиционер, а за столом, нависнув над чёрной папкой с документами, сидел Эндрю Роун — долговязый, с длинными ногами и одетый в офисную рубашку блекло-голубого цвета.

Он поднял на нас напряженный взгляд, осматривая поочерёдно, настойчиво, и вскоре уголок его тонких губ дрогнул.

— Привет, парни. Я так понимаю, мы попали в очередную авантюру, да? — голос, всё такой же низкий и густой, как у радиоведущего в политической новостной колонке, заполнил весь кабинет.

Я прошёл к столу, протягивая руку для приветствия, и Энди охотно её пожал, а затем протянулся и к Роджеру. Мы двинули пустые офисные стулья поближе, усаживаясь.

— Признавайся, что у тебя есть? — мне пришлось заставить себя оторвать взгляд от старого друга, но я вновь и вновь подмечал в нём перемены.

Мелкие морщинки у глаз, расползающиеся в ниточках возраста, густые светлые волосы теперь потемнели, став русыми. В глазах — глубокое волнение, а когда он снова предпринял попытку улыбнуться, то я заметил, как сильно Энди похудел с нашей последней встречи.