По-настоящему

Глава 17.

Герман

Ее визг как звук расстроенной скрипки скребет по моим мозгам. Я морщусь, когда она вопит, перекрикивая самого Цоя:

­— Бондаренко, сдурел?! Убери эту… штуку!

— Штуку?

Мое оскорбленное «мужское достоинство», строго соблюдающее все утренние рефлексы, вздрагивает. Сам я столбенею, пытаясь поймать орущую дуреху в фокус, который спросонья слегка размазан.

­­— Ты прикрыл ее…его? ­— тычет в меня пальцем, и вся трясется, словно до сегодняшнего дня мужика голого не видела. Не хватало, чтобы она тут еще в обморок грохнулась.

Рассеянно шоркаю взглядом по кухне. Мой мозг еще кумарит после сна и пары ночных шотов, но Дашкины вопли отлично его стимулируют, и я хватаю со стола первое, что попадается под руку. Нечто, которое прижимаю к причинному месту, но тут же болезненно шиплю:

­— Твою мать, че за колючая фигня? Крапива? ­— ору я, заставляя девчонку среагировать на мой вопль и убрать ладонь с глаз.

­— Это…шерсть. Вязаный носок, ­— заторможенно шепчет, глядя на мой сжатый кулак, в котором, опустив лицо, замечаю реальный носок и прикрытое им хозяйство.

Когда возвращаю взгляд Дашке, выражение лица у нее пораженное, и я не знаю, радоваться ли мне или переживать. Пунцовые щеки пылают, круглые, как два пятака, глаза приклеены к моему паху, а губы произносят:

­— Ужас.

­— Ну знаешь… ­— раздражаюсь я и по наитию развожу руки в стороны.

­— Герман! Верни руку на место! ­— угрожающе шипит. ­— Ты что, эксгибиционист? ­— пищит и резко отворачивается.

­— Кто? ­— я не то, что выговорить, я расслышать это слово не могу.

­— Просто уйди, чудовище!

Ну приплыли. Матюгнувшись, отбрасываю чертов носок, который натер как наждачка, и срываюсь в свою комнату, по пути саданув ногой по дверному откосу.

Капец.

Залетаю к себе и шарахаю дверью. Закрываюсь. От греха по имени Дарья Шольц подальше.

Я вообще забыл про ее здесь присутствие. Я живу один полтора года. Этого времени мне хватило, чтобы обрасти привычками и не волноваться о собственном внешнем виде.

Наспех натягиваю трусы и шорты. С футболкой действую осторожнее, медленно ныряя в вырез, чтобы не задеть нос. За ночь он слегка припух, но ничего криминального. Без переломов, остальное поправимо. Чертыхаясь, вываливаю коробку с носками на постель и ищу пару, ощущая внутри себя жар, вызванный утренним резким перевозбуждением. Каждое мое утро размеренное, я медленно раскачиваюсь и долго набираю обороты. Сегодня газую прямо с места, без разогрева, и это подбешивает.

Почему она спала на диване? Почему не в гостевой спальне?

Вопросы вращаются каруселью и кружат башку, но ответ приходит самостоятельно ­— вспоминаю, как быстро вчера испарился, не успев показать девчонке комнату.

Мне нужно было проветриться.

Подумать.

Покопаться в себе, я в последнее время не часто этим занимался. Я выбрал принцип без заморочек и сложностей, не отчитываясь ни перед кем и неся ответственность только перед самим собой. Я сам по себе, так легче, нафига обременять себя сложностями? Я даже у отца эту ответственность забрал, но он считает иначе.

А Дашка… я не думал, что будет так сложно. Я выбрал ее, надеясь на обратное. Она не в моем вкусе, а я для нее ­— кусок дерьма, всем удобно и выгодно. Так какого черта она наваливает на меня свою ненужную заботу? Она мне не нужна. Не хочу нести за нее ответственность. Ее забота требует отдачи. Ответа. Взаимности. Это ведь так работает в ее правильном мире?

Выхожу из спальни, озираюсь. В гостиную заглядываю с опаской, вдруг эта мелкая еще от чего-нибудь шуганется.

Дашка сидит на диване с опущенной головой.

­— Ты вяжешь? ­— обозначаю свое присутствие тупым вопросом, от чего девчонка вздрагивает.

­— Уже нет. Психотравма, знаешь ли, дело такое, ­— бросает в ответ, не глядя на меня. ­— Ты одет?

­— Да, ­— усмехаюсь.

­— Ты уверен?

­— Ема, Шольц, не душни.

­— А ты в следующий раз не забудь надеть трусы! ­— он поворачивается ко мне и гневно стреляет в меня прищуром. В этом прищуре категоричное предупреждение, на которое отвечаю широкой улыбкой, когда падаю на диван рядом с ней, заверяя:

­— Я попробую.

Дашка шарахается от меня и сдвигается к краю, вжимаясь в кожаный подлокотник, а когда снова на меня смотрит, в ее взгляде прочитывается сожаление.

­— Прости, ­— виновато поджимает губы, глядя на мой нос.

­— Забей, ­— отмахиваюсь, ­— до свадьбы заживет, ­— ляпаю, не подумав. ­— Точнее до развода, ­— усмехаюсь.

Дашка тяжело вздыхает, и после непродолжительной паузы я слышу ее неуверенный голос:

­— Кажется, нам нужно обговорить условия сожительства.

­— Я не против, ­— пожимаю плечом и смотрю на нее.

Дашка утренняя. Следы недавнего сна скашивают ей как минимум лет пять. Она похожа на мягкую игрушку, которую хочется потискать. Розовая резинка в виде спирали болтается на конце ее растрепанных волос, на лице левая бровь «убежала» ­— ее край приподнят вверх, и у меня внезапно возникает желание отправить его на место. Но свои хотелки я крепко зажимаю в кулаке и сооружаю максимально заинтересованный вид, когда Даша выдвигает свое требование: