По-настоящему

Глава 19.

Даша

Ее имя само по себе мне ни о чем не говорит. Я жду от нее уточнения, ведь она может быть старшей сестрой Германа или другой родственницей, и это понимание запускает во мне волну смятения. Кем бы она ни была, эта женщина имеет прямое отношение к семье Бондаренко, а это уже совершенно другой уровень. Это черта, за которой начинается личное и запретное, и я не планировала ее переступать.

О семье Германа я ничего не знаю. Никогда не интересовалась, но сейчас гостья, испытывающе глядя на меня, затягивает как воронка в это личное, ожидая от меня представления в ответ.

­— Даша, ­— говорю резче, чем собиралась, предусмотрительно опуская вежливое «приятно познакомиться», потому что мне не приятно. Я не хочу с ней знакомиться, она мне не нравится, и это что-то на интуитивном.

­— Даша… ­— повторяет с ироничной улыбкой она и забрасывает ногу на ногу. ­— Скажи мне, Даша, ты совершеннолетняя?

К горлу подкатывает тугой ком, я чувствую себя батарейкой, которую подсоединили к зарядному устройству, и энергии во мне достаточно, чтобы не выглядеть перед ней блеющей овцой.

Кто она, черт возьми, такая? По какому праву задает такие вопросы?

Мы ни о чем не договаривались с Германом. Он ни о чем не предупреждал, а, значит, и я не обязана сглатывать унижения, в котором эта неприятная женщина пытается меня искупать.

­— Вы можете подождать Германа здесь. Извините, я очень тороплюсь, ­— выпаливаю на одном дыхании и разворачиваюсь на пятках, прежде чем упереться взглядом в распахнутую входную дверь, а следом в хозяина квартиры.

Врезаюсь в пол и, не двигаясь, наблюдаю за тем, как, не отпуская моего взгляда, Герман снимает обувь и движется прямиком на меня.

Когда между нами остается меньше метра, он переводит внимание мне за спину, которой ощущаю колыхание воздуха приторным:

­— Привет!

Всего за сотую долю секунды глаза парня затягиваются сизой пеленой, а скулы лихорадочно вибрируют на перекошенном лице. Делаю шаг назад, удерживая равновесие в наэлектризованном поле, которое вмиг образуется вокруг парня. Он искрит и мечет молнии, когда, стиснув зубы, сипит:

­— Ты че тут забыла?

Меня опаляет жаром. Обжигает. Настолько бурлит взбешенный взгляд Германа, в котором полощет все в радиусе километра. В том числе и меня.

— Как грубо, — хладнокровно отзывается за моей спиной брюнетка, и несмотря на то, что она мне неприятна, я с ней согласна. Солидарна с ней, ведь в вопросе Германа явно слышится посыл того, что видеть ее здесь он не рад. — Опять настроения нет?

— Повторяю вопрос. Что. Ты. Здесь. Делаешь? — чеканит сквозь зубы Герман.

— Ну как же?! Мы с отцом переживаем за тебя. Семья как никак, ­— я хоть и стою к ней спиной, но то, что она улыбается, отчетливо понимаю. ­— Отец волнуется. И в прессе уже несколько дней тихо. Удивительно, согласись? А сейчас вот смотрю на тебя и вижу, что ты все это время не скучал. Что с твоим носом?

Мы с отцом… Она ­— мама Германа? Сколько же ей лет?

Я не берусь гадать, просто стою и не двигаюсь. Я даже дышу через раз, потому что боюсь втягивать в себя вмиг загустевший и словно ставший ядовитым воздух, который концентрируется между ними.

­— На хер пошла отсюда, ­— предельно четко цедит Герман.

­— О-оо… И как ты его терпишь? С тобой он такой же грубиян?

Эти вопросы адресованы мне. И это для меня слишком. Слишком все это! Я и так стала невольным свидетелем их семейной перебранки, но принимать в ней участия не хочу.

Ничего не ответив, срываюсь в свою комнату и захлопываю за собой дверь, отрезая себя о них.

Сбрасываю мокрое полотенце с волос и бросаю его на постель.

Обнимаю себя руками и подхожу к окну, тяжело и часто дыша.

В кафе, где мы заключали с Германом сделку, он говорил о каких-то семейных проблемах, возможно, их отголосок мне пришлось сейчас лицезреть, но это не отменяет факта того, что я не желаю быть втянутой в их семейные отношения.

Вздрагиваю, когда слышу глухой звук захлопывания входной двери, а следом оборачиваюсь, когда дверь в мою комнату наотмашь распахивается.

Гримаса на лице Бондаренко не сулит мне ничего хорошего, пока делает два огромных шага навстречу, гневно бросая:

­— Какого черта ты ее впустила?

Он останавливается в шаге от меня, и я чувствуя себя перед ним букашкой, которую в два счета можно прихлопнуть. Он давит взглядом и требует ответа. Его губы стиснуты и похожи на узкую линию, лицо полыхает. Несмотря на то, что я хочу втянуть голову в плечи и сжаться в комок, я расправляюсь и задираю подбородок, прилагая огромные усилия, чтобы сказать, защититься:

­— Пошел ты! Я не видела списка того, что мне можно делать, что нельзя. Кого впускать в твой дом, а перед кем закрывать дверь. И не надо на меня орать! ­— сжимаю-разжимаю кулаки, глядя на то, как линия мужского подбородка напрягается, а через секунду охаю, когда пальцы Германа смыкаются вокруг моего локтя и притягивают настолько близко, что вижу опасный водоворот в его карих глазах с черными вкраплениями.