По обе стороны измены

Глава 5

Вижу, как от такого «внимания» сникает моя девочка.

– Ей тоже антистресс не помешает, – сердито сопит мой котёнок.

Не помешает – это точно. И желательно в полный рост. Как сказала бы Вика.

– Ариш, не обращай внимания. У тёти сложный день.

Дочь отворачивается и смотрит долгим взглядом в окно. Прячет эмоции.

– Ну? Ты чего? – вкладываю ей в ладошки «волшебного» котика Вики, и осторожно устраиваюсь рядом.

Лишние движения Арье строго запрещены, и она не может ни обнять меня, ни просто потянуться.

Обнимаю я. И перебираю пальцами мягкие волосики. Это мой самый лучший антистресс.

– Мам, долго мы ещё будем здесь?

– Ариш, Демид Эдуардович сказал две-четыре недельки нужно полежать.

А сегодня только четвёртый день.

– А потом?

– Потом тебя выпишут.

– Домой?

– Конечно, домой.

– И мне будет всё можно делать?

– Да, солнышко.

Замолкает, словно о чём-то думает.

– Мам, а ты можешь завтра привезти мой чемоданчик для рисования?

– Ты хочешь рисовать?

– Угу.

– Хорошо, привезу, – обещаю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

И почему я сразу не подумала про этот чемоданчик? Ведь дочь очень любит рисовать. Хотя тогда мне было просто не до него. Я старалась не забыть всё самое необходимое. А теперь мне придётся из-за него вернуться домой.

Дом. Сейчас это слово вызывает у меня смешанные чувства.

– Если хочешь, я могу купить тебе карандаши или фломастеры и раскраску прямо сейчас, – предлагаю. Надеюсь, что отдел печати ещё не закрылся. – Или попросить тётю Вику.

– Нет, я подожду. Я хочу свой.

Аря осторожно склоняет ко мне свою голову, тискает в руке котика-антистресс и даже не представляет, как сложно мне будет выполнить её совершенно простую просьбу.

Утро проходит в уже привычном режиме: подъём, завтрак, обход врача, процедуры. А во время «тихого часа» я еду за чемоданчиком для рисования.

Бесцельно смотрю на мелькающий пейзаж за окном такси, стараясь ни о чём не думать. Будто это не я вовсе. А всё, что происходит, это всего лишь страшный сон. Я проснусь, и всё будет как прежде.

Вот только проснуться никак не получается.

Как чужая вхожу в свою пустую квартиру, и взгляд придирчиво вгрызается в каждую деталь.

Это в прошлый раз я, стараясь ничего не забыть, не обращала внимания ни на какие мелочи. Но сейчас, после Викиных слов, я сознательно ищу то, что не принадлежит ни одному из нас. Однако дома всё выглядит как обычно. Словно муж на работе, а дети в школе и вот-вот вернутся домой.

Дверь в нашу спальню открыта, и я, как вор, осторожно заглядываю туда. Но и там нет ничего, к чему можно было бы придраться. Всё стоит на своих местах, и нет ничего лишнего.

Осмелев, осматриваю ванную. Но и там всё безупречно. Я бы сказала, что непривычно чисто, потому что Вова нет-нет да и оставит что-нибудь после себя. А тут прямо всё идеально, если не считать лёгкого налёта от воды на кране, который появляется, если его пару дней не смывать.

Испытываю неимоверное облегчение, что у мужа хотя бы хватило совести не тащить грязь в квартиру, где живут дети. Уже спокойно собираю всё необходимое, складывая чистые вещи, которые планировала взять с собой, и ещё раз проверяю, чтобы ничего не забыть.

Подхватываю сумку и несу её в прихожую. Ставлю рядом с пакетом из больницы и вспоминаю, что не выбросила мусор, который собрала в палате. Я торопилась, да и такси подъехало сразу, и я села в него вместе с пакетом, на автомате занеся его домой.

Зная, что Вова никогда не выбрасывает мусор, решаю вынести его и из дома. Обычно это делает сын, да и то, когда ему о этом напомнишь. Но сейчас Костя живёт у бабушки.

Открываю крышку и удивляюсь, что в ведре практически пусто. Вова вынес мусор?

Неожиданно.

Провинившись, старается быть идеальным? Усмехаюсь про себя.

Пусть старается. Может, кому-то это и пригодится. А мне уже нужно ехать к дочери.

Тщательно мою руки и смотрю на своё отражение в зеркале. Такие потрясения не проходят бесследно. На меня смотрит уставшая, разбитая женщина. Но для меня сейчас главное – это здоровье моей девочки. О своей внешности я буду думать потом.

Выключаю воду и вытираю руки. Однако торможу, понимая, что всё-таки что-то не так. Пытаюсь вспомнить последние действия и открываю мусорное ведро снова.

На самом дне лежит то, чего в нём никак не может быть – свёрнутая в трубочку ежедневная женская прокладка.

Подношу ведро ближе к глазам и остолбенело смотрю на предмет, которым муж вряд ли бы когда-нибудь пользовался. К тому же она точно не моя, потому что рисунок на защищающей клеевую часть полоске, лежащей рядом, совсем другой.

Кровь отливает от моего лица, и я медленно опускаю ведро на место. Меня бросает сначала в холод, а потом резко в жар, и я цепляюсь рукой за стену, чтобы не упасть. И мой уже разбитый, но всё-таки кое-как склеенный из осколков мир жестоко разбивается снова.

Прислоняюсь спиной к стене и, обессилев, сползаю вниз.

Я больше не могу держать в себе всё то, что накопилось внутри. Боль от предательства, обмана, лжи и… измены. И стены слышат мои громкие рыдания, больше похожие на вой.

Истерика длится недолго. Звонит телефон, и на экране высвечивается фотография дочки. Как бы я не хотела выгораживать отца перед ней, но смартфон скорее необходимость, чем роскошь. Поэтому перед моим отъездом мы включили его.

– Мам, ты скоро? – слышу в трубке тоненький голосок.

– Да, моя хорошая. Я уже еду. Всё нормально?

– Да. Только давай поскорее.

– Хорошо, детка.

Заставляю себя подняться. Умываю лицо холодной водой и, не вытирая его, выхожу в коридор. Через открытую дверь в спальню взгляд снова цепляется за кровать. Всё бы ничего, вот только Вова никогда не заправляет за собой постель. Я не придала сразу этому значения, потому что обычно она стоит в таком виде. Только делаю это всегда я, а не муж.