По правилам сердца

Глава 18

Мы встречаемся? Наверное, нет. Стас ведь мне не предлагал, не обещал ничего такого… Но почему тогда гуляем? Как друзья? Ну допустим… А держимся за руки? Разве простые одногруппники так делают? Нет, точно не делают, сто процентов.

Узнать? Спросить? Но как-то неловко… Подумает, что я навязываюсь.

Выныриваю из размышлений, которые так некстати лезут в голову, пытаюсь сосредоточиться на разговоре. Сначала это получалось легко: болтать, шутить, смеяться… Но чем ближе мы к дому Красовского, тем сильнее бьётся сердце.

В голове сумбур, да ещё и камень на душе из-за этого дурацкого спора! Что, если Стас о нём узнает? Он ведь не поверит, что я не из-за спора с ним…

Задумавшись, забываю смотреть на дорогу. И тут же спотыкаюсь о толстый корень, торчащий посреди дорожки прямо из-под асфальта.

— Стоять! — смеётся Стас, хватает меня в объятия, не позволяя упасть.

Нервно хихикнув, замираю в его руках, ощущая, как гулко грохочет сердце, как дрожь по телу проходит и что-то искрящееся и горячее зарождается внутри.

Объёмная куртка не позволяет почувствовать прикосновение Красовского в полной мере. Но я он так близко и сжимает так крепко… гораздо сильнее, чем нужно, будто хочет удержать.

Через несколько секунд понимаю, что не дышу. Втягиваю носом воздух и снова замираю, потому что чувствую его запах. Горячие искры проходят по телу. Ведь он парень, он близко, он обнимает меня…

— Спасибо, что поймал. Можешь уже отпустить, — бормочу и краснею.

Стас не спешит выполнять мою просьбу. Он ещё несколько секунд обнимает, прижимает к себе, сминая свободную куртку, и дышит прямо в шею, вызывая мурашки по всему телу.

— Стас… — мой голос похож на писк.

Хватка слабеет. Отступает, позволяя одёрнуть куртку и вдохнуть полной грудью.

— У нас так. Недоразумение, а не дороги. Нужно смотреть. Я раньше бегал по вечерам по этой дорожке, но потом понял, что рискую переломать ноги. Потом в парке ходил, — Красовский ловит мою ладонь и увлекает дальше по тротуару.

— Ходил? Сейчас не ходишь? — почему-то в его голосе мне слышится обречённость или разочарование. Или и то и другое вместе.

Качает головой.

— Нет. Теперь я только пашу. В сервисе, курьером, сайты делаю, соцсети веду. Я тебе рассказывал.

— Помню. Но зачем тебе столько работать? Может, стоит подождать, пока окончишь университет?

Стас невесело хмыкает, кривит губы и вновь качает головой.

— Без вариантов. У нас долги.

— У вас? У твоих родителей, ты имеешь в виду? Так ведь?

— Нет. У нас.

Не решаюсь спрашивать дальше. Вижу, как напряглось лицо Стаса, даже его рука, сжимающая мою ладонь, будто окаменела.

Замолкаю, разглядывая улицу, по которой мы идём. Здесь всё какое-то серое: шиферные заборы, старые облетевшие вязы, растущие вдоль дороги, одноэтажные дома за железными воротами, лужи, отражающие пасмурное небо. Участки плотно лепятся друг к другу, но у каждого, даже самого облезлого домишки, есть собственный двор, пусть и крохотный.

Наверное, дом Стаса выглядит таким же серым и неуютным, как и всё остальное. Он ведь живёт где-то на этой улице.

— Моя мама долго болела, — неожиданно говорит Красовский. — Её лечили. Делали операцию за операцией. Это дорого.

— Понятно. А сейчас ей лучше?

— Нет, Кать. Ей не лучше. Точнее, может, и лучше… только мы об этом не можем узнать… Короче, она умерла.

Вздрагиваю. Резко оборачиваюсь к Стасу, бросая взгляд на его лицо, на прищуренные глаза, на рот, сжатый в тонкую нитку. Понимаю, что ему больно, но он держится. Ведёт себя так, как положено сильному мужчине.

— Мне жаль… — бормочу, совершенно не представляя, что ещё можно сказать в таком случае.

Стас сжимает мою ладонь сильнее, поворачивает голову и улыбается невесело, одними губами.

— Знаешь, почему я сижу в этом универе, вместо того чтобы устроиться на полный рабочий день и раздать долги? Потому что мама попросила. Я учиться не хотел последние годы в школе. А она… — голос его срывается, но Стас сглатывает и продолжает. — Она сказала, что будет мной гордиться, если получу образование. Мама всегда хотела, чтобы я стал юристом. Ей казалось — это престижно, типа.

Киваю. Ответить ничего не могу — горло будто удавкой перетянули, а глаза щиплет почему-то. Я ведь и не знала ничего. Никто, наверное, не знал. Стас он всегда такой уверенный, весёлый… Разве, можно подумать… Вот так дела.

Вновь замолкаем. Оставшуюся дорогу не разговариваем, просто идём, смотрим под ноги и держимся за руки.

Дом Стаса стоит на углу у широкого переулка. Это одноэтажное здание за сетчатым забором. Несколько яблонь в маленьком дворике, крыльцо, увитое виноградом с побуревшими крупными листьями, рыжий кот, умывающий пушистую мордочку, сидя прямо на коврике возле двери. Просто, мило и спокойно, что ли… Как будто в деревне, а вовсе не в городе.

— Проходи, — Стас открывает дверь своим ключом и пропускает меня внутрь. — У нас холодно. Я сейчас дам тебе тёплые тапки. Чаю хочешь? Есть только овсяное печенье. Если Даня всё не схавал. С него станется. Ты ешь овсяное?

— Да, — улыбаюсь в ответ.

Какая мне разница, овсяное, не овсяное. Мне вообще плевать на печенье. Мне просто нравится быть с ним, общаться, смеяться, держаться за руки. Впервые в жизни я перестала чувствовать себя невидимкой. И это самое лучшее, что случилось за все мои семнадцать лет.

В этот момент понимаю, что не смогу поступить с ним так, как говорит Вика. Это подло. Пусть они сделают меня изгоем, но я откажусь от их дурацкого спора. И плевать, что они все будут думать. Сегодня же вечером позвоню Баевой.