По праву крови...

Глава 6

— Мам, — Аня вбежала в комнату, светясь от нетерпения. — Слушай, я хотела спросить. Можно я уеду к Лизе на дачу? У них там дом, баня, речка… Её родители берут нас на пару дней. Пожалуйста?

— Когда уезжаете?

— Сегодня после обеда. Вернёмся в воскресенье. Мам, ну пожалуйста. Я давно никуда не выбиралась.

Марина слабо улыбнулась:

— Конечно, поезжай. Немного воздуха, речки — это хорошо.

Аня подбежала и обняла её:

— Спасибо! Я тебе буду звонить, хорошо?

— Не забудь зарядку. И куртку — вечерами прохладно.

— Ага, взяла уже. Всё, побежала собираться!

Она выбежала так же стремительно, как и появилась, оставив после себя лёгкий аромат духов и шум радости.

Марина допила чай. Напиток уже не грел. В груди снова закололо — глубоко, будто что-то внутри скреблось. Она медленно поднялась, шагнула — ноги будто ватные. В зеркале в коридоре — бледное лицо, тени под глазами, как выцарапанные углём.

«Просто устала», — подумала она. — «Нужно лечь».

Она прилегла на бок, подтянув колени. За окном щебетали птицы, гудел автобус — жизнь продолжалась.

Где-то в другом районе Аня уже смеялась с подругами, запихивая сумки в багажник. Выкладывала сторис — солнце, музыка, беззаботность.

А у Марины под лопаткой снова заныло — туго, глубоко, будто тень растекалась по телу. Она закрыла глаза. И не услышала, как в телефоне пришло сообщение:
«Мы выехали! Люблю. Целую!»

Телефон зазвонил около девяти. Марина лежала на диване, укутанная в плед. Комната уже погрузилась в темноту, она не зажигала свет — раздражало всё: лампа, звуки, даже лёгкий сквозняк из окна.

На экране — Аня 💛.
Марина с усилием подняла руку, ответила.

— Привет, зайка, — голос сорвался в хрип. Она тут же откашлялась. — Как вы там?

— Мам, привет! Всё классно! Мы уже на даче, только что шашлыки доели. Сидим у костра. Тут так красиво — лес, звёзды… вообще как в кино. У Лизиного папы гитара, он поёт.

Марина закрыла глаза, представляя огонь, дым, освещённые лица. Всё казалось таким далёким.

— Здорово. Рада, что ты выбралась.

— А ты как? Ты что-то хрипишь. Простыла?

— Да нет… просто голос сел. Телевизор смотрела весь день, вот и насиделась в тишине.

— Ты точно в порядке? — в голосе Ани мелькнула тревога.

— Конечно. Выпила чаю, полежала. Завтра уже лучше будет. Ты не думай обо мне, отдыхай. У вас там природа, друзья — пользуйся моментом.

— Мам, может, я приеду пораньше? Завтра?

— Нет, Аня. Пожалуйста. Не лишай себя выходных из-за ерунды. Всё хорошо. Честно.

На том конце послышался хруст ветки, смех. Кто-то позвал Аню.

— Мне идти надо, — неохотно сказала дочь. — Ты мне напишешь, если что?

— Конечно. И ты тоже. Приятного вечера. Я тебя люблю.

— И я тебя, мам. Очень.

Звонок закончился. Комната снова наполнилась тишиной.

Марина положила телефон на тумбочку. Попыталась встать — хотела налить воды. Но, сделав шаг, почувствовала, как земля будто качнулась. Всё поплыло. Шум в ушах, дрожь, комната словно затянулась пеленой. Она схватилась за стену, отдышалась, постояла — и медленно опустилась обратно на диван.

— Просто давление, — прошептала она. — Завтра пройдёт.

Но в глубине души знала: не пройдёт.

Марина стояла у плиты, разливая чай по чашкам. На кухне пахло мятой и чем-то горьковатым — то ли таблетками, то ли тревогой, которую не спрячешь даже за чистыми занавесками.

— Всё такая же уютная у тебя кухня, — улыбнулась Лена, старая подруга, с которой они не виделись почти год. — Как в молодости. Только ты похудела. Сильно.

Марина молча передала чашку, села напротив. Взгляд уставший, но тёплый.

— Я тебя не просто так позвала, Лена, — сказала она после паузы. — Я... немного боюсь одна.

Лена сразу посерьёзнела, перестала улыбаться.

— Ты что, Марусь? Болит?

— Не совсем. Знаешь, как бывает — вроде бы и ничего серьёзного, а внутри будто холодная вода плещется. И не уходит. А тут ещё этот кашель, слабость… И всё чаще один и тот же вопрос в голове: если со мной что-то случится — что будет с Аней?

Лена протянула руку, коснулась её ладони.

— Ты сходила к врачу?

— Нет. Боюсь. Не диагноза — того, что скажут: поздно.

Наступила тишина. Только ложки звякали о чашки. За окном медленно сгущался июньский вечер.

— Аня… — тихо сказала Марина. — Ты бы видела её глаза. Она влюбилась.

Лена улыбнулась — осторожно.

— И это плохо?

— Нет. Конечно, это красиво. Это про юность, про свет. Но у меня сердце ноет. Она ещё такая… целая. А любовь — она приходит с огнём, а уходит с пеплом. Я знаю. Помнишь, как я лежала в твоей ванной, когда он ушёл?

Лена кивнула. Помнила.

— Я боюсь, Лена. Что если у меня не останется времени, а она останется одна — с разбитым сердцем. И никто не подхватит. Не объяснит, что мир не рушится, даже если кажется, что рушится.

— А может, подхватит. Может, ты просто не видишь — а она уже учится быть сильной.

Марина слабо улыбнулась. В уголках глаз выступили слёзы.

— Она всё чаще смотрит на меня, как взрослая. И я понимаю — она теперь видит. Всё. Не отвести глаз.

— Значит, пора дать ей знать, что ты — не только мама. Ты человек. Со страхами, с прошлым. С правом быть слабой. Это не страшно.

Марина всхлипнула и отвернулась.

— Только бы не сейчас. Только бы не сейчас ломаться.

Лена подошла, обняла её за плечи. Они сидели так — две взрослые женщины, потерявшие многое и всё ещё цепляющиеся за то, что у них есть.

И в этой тишине было место для страха, и для любви, и для надежды. Как будто Марина всё-таки не одна. И ещё — не всё поздно.

Запись в дневнике

12 июня

Сегодня позвала Лену. Просто не смогла больше одна. Она принесла пирог с вишней — как раньше, в институте. Мы пили чай, и я старалась не выдать, как тяжело мне стало. Но Лена всё равно поняла. Она всегда чувствовала, даже когда я молчала.

Я ей сказала — боюсь. Не боли. Боюсь не успеть. Не быть рядом, если что-то пойдёт не так. Если Аню кто-то обидит. Если сердце её впервые разобьётся.

Аня влюбилась. Я вижу по глазам — она светится изнутри. И мне хочется радоваться с ней… но внутри — тревога. Эта первая любовь бывает либо тихим счастьем, либо пожаром. Я знаю. Я горела.

Мне страшно, что она узнает то, через что прошло моё поколение: боль, зависимость от чужого слова, ожидание звонка, который не прозвучит. Я не хочу, чтобы она знала, каково это — просыпаться с ощущением, что тебя вывернули наизнанку.

Но я не могу её оградить. Я уже не щит. Не в силах всё исправить.

Иногда думаю: а вдруг у меня правда мало времени? Не потому, что кто-то сказал. Потому что тело подаёт сигналы. Кашель не проходит. Слабость накапливается. Грудь тянет вниз.

Я пока ничего не сказала Ане. Не хочу, чтобы её лето обернулось тревогой. Но она видит. Она взрослая. И всё чаще смотрит на меня как женщина на женщину. Это больно. И гордо.

Если вдруг я не успею — пусть знает: я любила её всеми клетками. Больше, чем себя. Пусть не боится жизни. Пусть не боится плакать. И пусть верит — любовь не всегда разрушает. Иногда она спасает. Только выбирать её нужно не вслепую.

Я не знаю, что со мной будет через месяц.
Но знаю точно: она будет. И она справится.

А я просто хочу, чтобы в её памяти осталась не только уставшая мама с таблетками.
А женщина, которая любила жизнь. Мечтала. Смеялась.
И писала ночами в старую тетрадь.

Пишу сейчас — на всякий случай. Чтобы что-то осталось.