По праву крови...

Глава 40

В приёмном покое больницы было ярко, стерильно и шумно. Всё вокруг двигалось быстро: сновали врачи, прокатывали каталку с другим пациентом, кто-то громко звал санитаров, кто-то кричал в трубку.

Марину увезли сразу — за закрытые двери с табличкой «Реанимация». Ленку не пустили. Она осталась одна в этом белом коридоре, застыв у стены, с сумкой подруги на плече.

Руки дрожали. В голове стучало одно и то же: лишь бы жива… лишь бы не поздно…

Она села на край пластикового стула, даже не заметив, как. Колени тряслись. Внутри всё стало ватным — сердце не билось, а как будто глухо толкалось изнутри, будто сопротивлялось происходящему.

Она обхватила себя за плечи и закрыла глаза. Только бы не заплакать. Сейчас нельзя.

Всё происходящее казалось дурным сном. Утром они переписывались про кино. Вчера смеялись, пили чай. А теперь — стерильный воздух, белые халаты, и Марина — где-то там, за дверью, между…

Нет. Не думать. Она сильная. Она выдержит.

Телефон завибрировал в кармане. Ленка вытащила — звонила Аня. Она не ответила. Не могла. Если скажет вслух — всё рухнет.

Спрятала лицо в ладонях. И впервые за это утро — позволила себе слёзы. Молчаливые, горячие, упрямые. Слёзы страха.

— Елена Сергеевна? — позвал кто-то тихо.

Ленка вздрогнула. У входа в коридор стоял врач — невысокий, в очках, с уставшим, но внимательным лицом. Он снял маску и подошёл ближе.

— Вы с Мариной Орловой?

— Да, я… подруга. Что с ней? — голос у Ленки сорвался. Она тут же вскочила.

Врач кивнул, подбирая слова. Говорил спокойно, ровно, будто хотел удержать хрупкое равновесие.

— Состояние тяжёлое. Резкое падение давления, выраженное истощение, дефицит железа и жидкости, анемия. Мы ввели препараты, поставили капельницу, сейчас стабилизируем. Она дышит самостоятельно — это хороший знак.

Ленка слушала, не моргая. Ремешок сумки в её руке был сжат до побелевших пальцев.

— Она… в сознании?

— Пока нет. Организм, по сути, отключился от перегрузки. Хорошо, что вы были рядом. Иначе всё могло закончиться иначе.

— Когда можно будет её увидеть?

— Если динамика будет положительной, к вечеру переведём в терапию. Тогда вас позовут. А пока — отдохните. Вы сами еле держитесь.

— Я подожду, — прошептала Ленка.

Врач кивнул и ушёл.

Она снова села, немного выпрямившись. Тревога не ушла, но под ней появилось крошечное основание: Марина жива. И это — главное.

Ленка достала платок, вытерла слёзы, и, уставившись в одну точку, осталась сидеть. До тех пор, пока не позовут снова.

---

Прошло несколько минут. Может, десять. Может, час. Время растеклось.

И вдруг — вспышка.

Онкология.

Ленка резко вскочила. Как током ударило.

— Господи… — прошептала. — У неё же рак. Марина говорила…

Она кинулась в коридор. Врач уже уходил. Его белая спина исчезала за углом.

— Подождите! Пожалуйста! Подождите!

Он обернулся, удивлённо остановился.

— Да?

— У неё… онкология. Рак. Я не знаю точно, она не всё рассказывала. Но точно была биопсия. Таблетки какие-то. Она никому не говорила — только однажды… — Ленка запнулась, ловя воздух. — Я не знаю, как сейчас обстоят дела, но это важно.

Врач сразу стал серьёзнее, нахмурился.

— Это, конечно, всё меняет. Спасибо, что сказали. Мы передадим информацию онкологу. Это может быть критическим фактором.

— Вы… вы поможете ей? — вырвалось у Ленки.

— Мы сделаем всё возможное, — сказал он твёрдо и ушёл, уже быстрым шагом.

Ленка осталась одна в пустом коридоре. Всё стало ещё тише. Словно кто-то выдернул звук из окружающего мира.

Теперь всё было иначе. Не просто слабость, не просто переутомление. Это — болезнь. И Марина знала. И молчала.

---

Она медленно вернулась на стул и опустилась, как будто в ней не осталось ни костей, ни воли.

Внутри стало не только страшно, но и больно. Будто кусок вины прочно прилип к ней.

Она вспомнила, как Марина начала исчезать. Переписка — урывками. Вечная усталость. «Просто осень». «Недосып». «Ничего страшного».

А я поверила. Как дура.

И тот вечер — гречка с тушёнкой, лёгкий смех. И вдруг:

— Мне результат биопсии пришёл. Там… не всё хорошо.

Марина тут же свернула разговор, а Ленка… не настаивала. Побоялась. Не захотела быть назойливой. Не захотела видеть.

А надо было. Надо было трясти, расспрашивать, вытаскивать всё. Не позволять ей нести это одной.

Теперь она вспоминала и таблетки в сумке, и молчание в глазах, и улыбки — будто натянутые. Вспоминала, как Марина работала до последнего, как будто что-то успевала. Для себя? Для Ани?

Жила, как будто времени больше нет.

Ленка крепко сжала ладони. Они были ледяные.

А я молчала. Не спросила. Не схватила за плечи. А теперь — сижу под стеной и думаю, не слишком ли поздно.

Она закрыла глаза. Слёзы снова пошли сами — не от страха, а от вины.

— Маринка… только выживи. Только не отпускай. Я всё исправлю. Только бы ты — жила.