По праву ненависти

Глава 10. Ты не виновата.

Эмма

В тот день я произвела настоящий фурор. Не только своим внешним видом, но и заклинанием, которое, судя по быстро расползающимся слухам, и столкнуло Радкевича с лестницы.

Конечно, это все чистой воды случайность. Совпадение, которое так кстати сыграло мне на руку. Назар просто оступился и потерял равновесие, но после моего представления его незадачливое падение приобрело мистический смысл.

«Ведьма! Колдунья! Нежить!» – шептались у меня за спиной. Но в глаза ничего не говорили. Боялись. Вдруг я снова заявлюсь в школу с метлой?

Меня такой расклад вполне устраивает, и впервые за долгое время я наслаждаюсь покоем. Хожу на уроки, без опаски ем в столовой и никого не трогаю. Но самое главное – никто не трогает меня.

Я не строю иллюзий и осознаю, что это затишье – временное. Вряд ли у меня получится долго держать своих одноклассников в страхе. Падение Радкевича было эффектным, но, сами понимаете, мне не под силу повторить этот трюк. Так что совсем скоро мерзавцы снова пойдут в атаку.

– Эмма, можно тебя на минутку? – за спиной раздается голос классной руководительницы Любови Кузьминичны.

– Да? – притормаживаю, обернувшись.

– Задержись ненадолго, пожалуйста.

Одноклассники стремительно покидают кабинет, спеша домой после последнего урока, а я неуверенно приближаюсь к учительскому столу.

– Присядь, – она кивает на первую парту первого ряда. – Нам надо поговорить.

Я опускаюсь на указанное место, и, когда кабинет окончательно пустеет, Любовь Кузьминична переходит к сути:

– Эмма, я понимаю, твоя жизнь полна стрессов, да и переход в новую школу наверняка был непростым, но… Я не могу закрывать глаза на твою успеваемость. Все плохо. Очень плохо. По крайней мере, по моему предмету.

Я опускаю взгляд и поджимаю губы. Мне не нужно расшифровывать мысль, я и так знаю, о чем она говорит. Русский язык – это ахиллесова пята всего моего школьного образования. Алгебру я знаю на пять, физику – на твердую четверку. С историей и обществознанием похуже, но кое-как вытягиваю. А вот с русским настоящая беда. Что в общем-то немудрено, учитывая, что практически у каждого грамматического правила есть несколько десятков исключений.

– Пойми, тебе ведь еще ЕГЭ сдавать, – мягко продолжает учительница. – А с такими сочинениями ты далеко не уедешь.

– Я стараюсь, правда, – негромко отзываюсь я. – Но написание текстов – это вообще не мое.

– К этому ведь можно приноровиться. Набить, так сказать, руку. Чем больше тренируешься, тем лучше результат.

– Знаю. Но у меня как будто сам текст не складывается в единый паззл. В голове мысль звучит красиво, а когда записываю ее – ересь какая-то получается…

– Тебе надо подучить материал, Эмма, – в глазах учительницы, несмотря на довольно строгие слова, нет ни капли осуждения. Только сочувствие и желание помочь. – Позаниматься дополнительно.

– На репетиторов у нас нет денег, – качаю головой. – После того, как папу посадили, каждая копейка на счету.

Учительница вздыхает. Поправляет очки на тонкой переносице.

– Тогда самостоятельно. Через лень, через «не хочу». Я бы позанималась с тобой, но у меня у самой две смены, – в ее голосе проскальзывает сожаление. – Да и детям с внуками надо помогать… Но знаешь что? Я что-нибудь придумаю. Помогу, чем смогу. Но ты и сама должна осознать серьезность проблемы. Это выпускной класс, Эмма. От того, как ты сдашь экзамены, зависит твоя будущая жизнь.

Будто я сама этого не понимаю. Экзамен по русскому языку обязателен, а значит, если я его завалю, мне не светит институт. Ведь на бюджет берут только с хорошими баллами, а на платное обучение мать точно не наскребет.

Любовь Кузьминична права, выбор у меня небольшой: либо собрать волю в кулак и подтянуть треклятый русский, либо готовиться к работе кассира в «Пятерочке». Без образования меня вряд ли возьмут куда-то еще.

– Хорошо, я приложу больше усилий, – киваю я, отрывая взгляд от парты. – Буду заниматься усерднее.

Учительница наклоняет голову набок. Ее синие глаза, окруженные сетью глубоких морщин, кажутся необычайно добрыми.

– А как вообще дела, Эмма? Как отношения с коллективом?

– Ну… Вы знаете, могло быть и хуже. Сейчас меня просто не замечают, и я этому очень рада. Все же лучше быть невидимкой, чем объектом постоянных тычков и насмешек.

Понятия не имею, с чего это вдруг меня потянуло на откровения. Обычно я не ною и не жалуюсь. Даже собственной матери. А тут вдруг раз – и как-то прорвало. Может, дело в сострадательном взгляде учительницы? В надежде на то, что она сможет меня понять?

– Дети порой бывают крайне жестоки, – вздыхает она.

– Не только дети, – вставляю мрачно. – Иногда взрослые ничуть им не уступают.

– Говоря по правде, меня до глубины души восхищает твоя стойкость, Эмма, – неожиданно произносит Любовь Кузьминична, а я изумленно округляю глаза. – Ты еще совсем ребенок, а на тебя свалилось столько всего, что не каждый взрослый выдержит. Не слушай гадости, которые говорят окружающие. Они это от небольшого ума, от обиды... Ты ни в чем не виновата, слышишь? И сейчас твоя задача – выстоять до конца.

В горле разбухает ком. Горький и колючий как ежик. Я не плакала уже уйму времени, а сейчас почему-то неумолимо пробивает на слезу.

За целый год даже моя собственная мать не смогла подобрать правильных слов… Таких, что уняли бы душевную боль, ободрили, утешили. А эта малознакомая женщина смогла. Легко и как-то очень естественно. Всего лишь несколько фраз поддержи – и во мне вновь разгорается почти потухший огонь. Я снова ощущаю уверенность. Снова верю в свои силы.

– Спасибо, Любовь Кузьминична, – голос предательски подрагивает. – За понимание и вообще…

– Просто знай, что ты не одна. И в случае чего всегда можешь ко мне обратиться.

– Хорошо, – киваю я, все еще чувствуя жжение в носослезных каналах.