По праву ненависти

Глава 11. Внутреннее мерило.

Родион

– Родион! – оклик учительницы прилетает в спину.

А следом слышится торопливый цокот ее каблуков.

Притормаживаю и оборачиваюсь, со сдержанным любопытством глядя на приближающуюся Любовь Кузьминичну. Она еще не старая. Насколько я знаю, ей и шестидесяти нет, но ее голова уже полностью покрыта сединой. Должно быть, сказывается постоянный стресс на работе.

– Родион, – повторяет она, сдувая со лба выбившуюся из тугого пучка прядь. – Ты сейчас домой?

– Да. А что?

– У меня к тебе просьба, – произносит вкрадчиво. – Личного свойства.

Я молчу, ожидая логического завершения мысли. Любовь Кузьминична переступает с ноги на ногу и продолжает:

– У меня есть один ученик. Перспективный, но в данный момент сильно отстающий. Ты бы мог с ним позаниматься? Хотя бы пару раз в неделю, до конца триместра. Я тебя очень прошу.

Я медленно выдыхаю, обдумывая услышанное. С одной стороны – мне совершенно не хочется тратить личное время на какого-то олуха, который за годы обучения в школе так и не освоил простейшее правило написания «тся» и «ться» в глаголах.

С другой – отказать Любови Кузьминичне как-то язык не поворачивается. Она была подругой моей покойной бабушки и всегда относилась ко мне по-доброму. Да и дед с ней до сих пор общается.

– Хорошо, – соглашаюсь, игнорируя внутреннее сопротивление. – Но не больше двух часов в неделю. Сами понимаете, у меня тоже подготовка к ЕГЭ.

– Конечно-конечно, – выдыхает с явным облегчением. – Спасибо тебе, Родион. Я знала, что ты не подведешь, – она выдерживает небольшую паузу и добавляет. – Может, начнем прямо сегодня? Раз уж у тебя все равно нет других планов.

Планы у меня вообще-то есть, но я решаю не вступать в бессмысленную полемику. Что толку увиливать, если уже сказал «да»? Чем раньше начнем, тем быстрее закончим.

– Давайте, – пожимаю плечами. – Где этот ваш ученик?

– У меня в кабинете. Уже ждет тебя, – она делает неопределенный взмах рукой. – Ты пока иди, начинай занятие. А я в столовую наведаюсь, с утра ничего не ела.

Я разворачиваюсь на пятках и, превозмогая нежелание, направляюсь в кабинет русского языка и литературы, который находится на втором этаже. В общем-то неудивительно, что Любовь Кузьминична попросила о помощи именно меня: я довольно хорошо знаю предмет и всерьез рассчитываю получить высший балл на экзамене.

Толкаю деревянную дверь, неаккуратно выкрашенную белой краской, и застываю как вкопанный. Диссонанс ожиданий и реальности невидимым кулаком бьет под дых.

Во-первых, Любовь Кузьминична сказала ученик, а не ученица. Я отчетливо это помню. Во-вторых, она совершенно не упомянула о том, что мне придется заниматься с девчонкой, при одном только виде которой во мне просыпается желание убивать.

Да ну на хрен! Она издевается?! Я чисто физически не вынесу часа с этой чокнутой наедине!

Касатина вскидывает голову, и ее круглые зеленые глаза берут меня в фокус. В них читается настороженность и… неподдельное изумление. Похоже, девчонка, как и я, понятия не имела, с кем ей предстоит заниматься.

Браво, Любовь Кузьминична! Приз за самую паршивую стратегию, определенно, ваш!

Стискиваю зубы до ноющей боли в челюсти и, сделав шаг назад, пулей вылетаю обратно в коридор.

Не могу. Просто не могу ее видеть!

Рядом с этой пучеглазой куклой во мне просыпаются самые темные, самые дурные стороны моей личности. Я начинаю всерьез раздумывать о том, о чем прежде никогда не думал. И мне абсолютно не нравятся эти мысли! Они пропитаны ненавистью, жестокостью и какой-то варварской беспощадностью…

А я не хочу быть беспощадным. Я хочу сохранить в себе человека. Чего бы мне это ни стоило.

Честно? Когда Касатина только пришла к нам в класс, я думал, что не выдержу. Думал, не справлюсь. Затащу ее в какой-нибудь темный угол, сомкну пальцы на белой шее и придушу.

Но потом я взял волю в кулак, приложил моральное усилие и вынудил разум взять верх над деструктивными эмоциями. С тех самых пор Касатина – мое внутреннее мерило. Гребаные весы, по которым я каждый божий день оцениваю свою порядочность.

Наверное, за это нужно сказать «спасибо» моим родителям. Именно они заложили во мне зачатки таких важных понятий, как человечность и благородство.

Но одно дело – просто сохранять дистанцию, не совершая откровенного зла. И совсем другое – помогать той, которой до умопомрачения, до зуда в ладонях, до аритмии в сердце хочется причинить боль.

– Если это какая-то шутка, то я не понял юмора! – выпаливаю я, нависая над Любовью Кузьминичной.

Женщина сидит за учительским столом в столовой и неспешно поглощает обед. Взглянув на меня, она вздыхает, откладывает вилку и негромко говорит:

– Присядь, Родион.

– Я не хочу садиться.

– Пожалуйста, – повторяет чуть настойчивей, – присядь.

Шумно выпускаю воздух через ноздри, но это простое действие ни черта не остужает пламя, бушующее внутри. Дергаю подбородком. Рывком выдвигаю табуретку и, скрежеща зубами от бессильной ярости, опускаюсь на нее.

– Родион, Эмме нужна помощь, – говорит учительница, страдальчески скривившись. – Ее сочинения никуда не годятся.

– Это ее проблемы, – рявкаю я. – Не мои.

– Но вы ведь одноклассники…

– Да как же вы не понимаете?! – восклицаю, вспылив. – Это же она! Она во всем виновата!

– Не она, – возражает тихо. – Виноват ее отец.

– Да какая разница?!

– Дети не должны отвечать за ошибки своих родителей. Тем более в столь юном возрасте.

Ее грустные синие глаза лучатся сочувствием и смирением, а во мне, напротив, бушует адский огонь. Хочется протестовать, спорить, сыпать обвинениями… Но тихий голос разума подсказывает, что она права.

Эмма не виновата. Не она оболгала мою мать. Не она с позором уволила ее с завода. Не из-за нее родительница, униженная и потерянная, слегла с сердцем.