По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 3.2

Прекрасно дошла б сама! Тем более, что она была не сама! Не говоря уже о примчавшихся спасать её от злого волка гридниках!

Вдвоем с дедом они не дали бы колдуну уйти. Он и его братья просто не позволили бы ему восстановить силы. Их вой просто-напросто не дал бы ему возможности сосредоточиться, что не позволило бы ему связаться со своими хозяевами.

Дед сказал, что следы черного колдуна путал сам Вехор, а Маржана ещё и замела их поземкой, что Жериволк придал ему сил, а Чернобог лично открыл для него проход в недоступные даже для него уровни Нави.

И это его вина. Мирослав снова сжал кулаки.

Когда он наконец смог отправиться в погоню, смрад распада и приторная сладость смерти уже смешались с чистым морозным воздухом, сделав исходивший от твари душок нави почти неуловимым. Мирослав припал к земле, втягивая ноздрями воздух, пытаясь отделить одну единственную нужную ему нить запаха от тысяч других, снова и снова теряя драгоценные минуты, которых он уже и так более чем достаточно потерял, пока корчился в снегу под пышным телом купчихи, пока его, как последнюю дворнягу, пытались добить её доблестные спасатели, пока локализировал репутационные риски.

След он всё же взял. Могильный душок вёл через заснеженную чащу, то растворяясь в морозном воздухе, то накатывая такой волной трупного смрада, что у него перехватывало дыхание, то петляя, словно колдун не бежал, а хороводы по лесу водил.

Не раз и не два, когда налетала вьюга, он думал, что и вовсе его потерял, но упрямства ему было не занимать.

Его не останавливал ни густой и плотный лапатый снег, липнущий к морде, ни колючая, как битое стекло, снежная крупа, что секла глаза и забивала ноздри, ни крепчавший с каждой минутой ветер – в мгновение ока переходящий из порывистого в сбивающий с ног сплошной ревущий вал.

Не остановило его и то, что в какой-то момент мир вокруг него превратился в совершенно непроглядный белый хаос, в котором деревья исчезли, а земля слилась с небом в единую взвихренную пелену.

Из которой полезли они…

Навьи мертвяки – полупрозрачные, с провалами вместо глаз, с чёрными ранами вместо ртов.

Сначала – это были просто тени, улавливаемые лишь его обостренным звериным чутьем – не более, чем смутное ощущение чужого взгляда… липкого, внимательного и голодного. Лёгкое искажение в снежной пелене, едва заметное движение там, где, по идее, нечему было двигаться – что-то неправильное в бешенной плеске снежинок, что-то чужеродное в завывании метели.

Затем он, опять же лишь краем обостренного звериными инстинктами сознания, уловил студёный вой…

Вой, от которого шерсть на его загривке стала дыбом, а в жилах стыла кровь.

Вой, следом за которым пришел шепот… сотканный из его же собственных страхов и сожалений и ими же озвученный.

«Зря спешишь, волк...» – отравлял его мысли вязкий и тошнотворно-сладкий, как подернутая зеленью гнойная рана, первый из шепотков.

«Ты уже проиграл...» – вторил ему другой, вкрадчивый и едкий, как вонь гниющей плоти в летний зной.

«Пока ты тут «геройствовал», кувыркаясь в снегу с пышнотелой купчихой, твой дед пал смертью храбрых» – насмехался над ним третий, хриплый и булькающий – как если бы исходил из разорванного горла, подумал Мирослав, и в ту же секунду перед его затуманенным снежными вихрями взором возник образ деда – со страшной рванной раной на горле, из которой фонтаном била кровь. Мертвые глаза деда смотрели на него с немым укором.

– Дед! Нет!

Это морок. Отгоняя видение, Мирослав тряхнул головой.

– А вот и да! – возразило ему соткавшееся на месте лица деда, лицо гомерически хохочущей пышнотелой купчихи. – Аха-ха-ха! Тоже мне герой! Пес ты блохастый, а не герой! Упустил колдуна! Аха-ха-ха! Упустил! – продолжила хохотать она.

Упустил! Упустил! Упустил! – не умолкал, но множился её хохот – дробился на сотни ледяных осколков, и каждый осколок, впиваясь в его сознание, кричал, выл, скрежетал на разные голоса: «Упустил! Упустил! Упустил!»

– И это на тебе! И моя смерть и Даринкина тоже на тебе!

За её спиной появились гридники, и тоже принялись хохотать, как безумные.

– Упустил! Упустил! Упустил! На тебе! На тебе! На тебе! И моя смерть! И моя! И моя! – разноголосо обвиняли они его, протягивая к нему длинные, как сучья, пальцы, от прикосновения которых на шкуре вскипали волдырями и лопались ледяные ожоги.

Мирослав понимал, что и это тоже морок. Но вот беда…

Просто само понимание этого не избавляла его от видений, не разрывало липкую паутину кошмара, что опутывала его разум, не делала образы менее реальными, не возвращала власть над собственным телом – боль от ледяных ожогов жгла по-настоящему, а голоса, шепотки и хохот проникали в сознание, прорастая чёрными мыслями сомнений.

Мирослав жмурился, пытаясь выбросить видения из головы. Вцеплялся когтями в землю, ища в ней опору, снова и снова твердил себе, что всё, что он видит – ложь и наваждение, но всё было бестолку, он все равно видел и слышал…

– И смерть тысяч и тысяч других! – громче всех визжала купчиха. – Ты упустил холуя падальщиков, пёс, и таперича, аки мор, пойдет он по землям Яви и выстелет стезю костьми! И возложит он требы кровавые на алтари забытые, и напоит их кровию невинных. И разверзнутся врата меж Явью и Навью. И падёт Перунов дуб, и погаснет Даждьбожий огонь, и настанет Кощная ночь без рассвета. И полезут из бездны те, что до Сварога еще были! Те, чьи имена давно забыли!