По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 4.1

Глава 4

Выбравшись из кучи-малы, Мирослав прополз на брюхе еще саженей десять, пока густой ельник не скрыл его от места потасовки. Позади слышался сухой треск костей, влажные шлепки отваливающейся кусками плоти, утробное рычание, грызня, хрипы и сопение – оглянувшись и просунув морду между ветвями, Мирослав убедился, что мертвяки всё ещё заняты исключительно друг другом, а именно: отгрызанием-отрыванием конечностей конкурентов за главный приз в его лице и выцарапыванием-выдиранием своих.

Это было бы смешно, если бы не выглядело столь омерзительно, что он едва сдержал рвотный позыв. Не говоря уже о том, что ему, в целом, было, мягко говоря, не до смеха.

Не в силах подняться, он, тяжело дыша, уткнулся горячим лбом в холодный сугроб. Снег под его мордой мгновенно окрасился в розовый – кровь сочилась из простреленного, а потом еще и разодранного уха и множества прочих царапин на морде. Ничуть не лучше чувствовали себя и остальные части его тела – горевший огнем разодранный бок, исполосованные когтями спина и живот, прокушенное плечо, раненая лапа – короче, полный набор для жалобного воя на луну. Спасибо хоть хвост остался цел, а то было б совсем обидно.

«Колдун! Колдун уйдет!» – напомнил он себе и осторожно поднялся, проверяя держит ли передняя лапа…

Острая боль, словно раскаленный гвоздь, пронзила бедро, заставив его глухо зарычать, но устоять всё же смог.

«Ничего, – зло подумал он, опираясь на три здоровые лапы. – На злости и упрямстве догоню. Догоню и заставлю тебя, мразь, за каждую мою царапину ответить! За каждую отнятую тобой жизнь! Выпущу кишки и намотаю их тебе на шею, па*ла! Для сугреву, так сказать, су*а!

Дабы избавиться от налипшего грязного снега, обломков костей и ошметков гнилой плоти, отряхнулся всем телом и, брезгливо поморщившись, фыркнул – от него разило мертвечиной за версту.

Твою ж Макошь и Рожаницу! Ну и как в таком амбре учуять колдуна? Как-как, а через не могу! Можно подумать у него есть выбор?

Как-то найду, – решил он и, щадя раненую лапу, заковылял вперёд, в очередной раз припав мордой к снегу.

Ветер начал стихать, что было хорошим знаком – знаком того, что экономя силы, колдун перестал его подпитывать. По крайней мере, Мирослав искренне на это надеялся.

Деревья вновь проступили из белой мглы – сначала размытыми тенями, потом чёткими силуэтами, и он наконец смог более или менее сориентироваться… не по звездам и не по мху на деревьях, а по многочисленным обломанным веткам и бороздам в снегу – первые говорили о том, что кто-то пер напролом, не разбирая дороги, а тяжелые и потому настолько глубокие, что даже сильная метель не смогла их до конца замести, следы могли принадлежать только с трудом волочащим ноги мертвякам.

Мирослав замер, принюхиваясь. Бесполезно – он настолько провонялся мертвечиной, что в данный момент не отличил бы даже розу от навозной кучи.

Следы и обломанные ветки вели на северо-восток.

И если предположить, что уносящему ноги колдуну было не до хитрых и заковыристых маневров – все же метель, морок, поднятие мертвецов – здорово жрут силы, – размышлял Мирослав, – то, вполне возможно, кукловод ушел туда, откуда пришли его куклы.

Конечно же, он мог ошибаться. Он понимал это. Но за неимением других зацепок… как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Боль пульсировала в такт шагам, но кто её слушал? Уж точно не он. Более того, в щадящем режиме он сделал лишь несколько первых шагов, потом, стиснув челюсти так, что от боли заныли ещё и клыки, перешел на ковыляющую, неровную рысь. Злость и жажда достать колдуна гнали его вперед вернее любого кнута.

Как долго он скакал подстреленным зайцем – четверть часа, час, два? – он не знал. Боль и усталость превратили время в вязкую, тягучую массу. Он просто, не сходя с борозды, переставлял лапы, одну за другой, не позволяя себе снижать темп.

Потому он не сразу заметил, как изменился лес.

Деревья скрючились, превратившись в застывших в агонии стариков – ветви-руки тянулись вверх, словно моля о пощаде. Тени больше не лежали на снегу – они стелились чёрной дымкой, липли к лапам, норовили обвиться вокруг него и не пустить дальше.

Шерсть на загривке встала дыбом. Навь. Самая её граница. Воздух здесь гудел – низко, на самой грани слышимости – и от этого гула ломило зубы и кости.

И тут он снова почуял его.

Запах полыни и жженой кости. И что-то ещё, какой-то новый оттенок… горьковато-металлическим привкусом оседающий на языке.

Кровь. Запах свежей крови и запретная навья ворожба. Колдун был близко. И он совершал жертвоприношение.

«Дед!»

Мирослав забыл о боли. Забыл об усталости. Он сорвался с места и понесся ураганным ветром…

Буквально несколько мгновений – и впереди, за плотной стеной елей, забрезжил свет. Не лунный и не от костра, а мертвенно-бледный, с напомнившей ему гнилушки на болоте зеленцой.

Резко сбросив скорость, он припал к земле и бесшумно пополз к краю поляны…