По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 7.1

Глава 7

Навь колыхалась вокруг него – тяжёлая, густая, обволакивающая, как околоплодные воды, в которых рождается всё живое. Или, в его случае, – всё мёртвое. Здесь было безопасно. Здесь трёхглавый ублюдок не мог его достать – слишком глубоко, слишком далеко, слишком... не его территория. Здесь, в благословенной тьме Нави, можно было затаиться, как личинка в коконе, как змея в своей норе.

Не можно, НУЖНО!

Он был слишком слаб пока и ему нужны были силы.

Чёрное солнце нави не обжигало – оно лечило. Оно баюкало. Оно вливало в него силу – нужно лишь время, лишь терпение, лишь…

переждать, дать новому телу окрепнуть, налиться силой, привыкнуть к себе самому.

Разумный выбор. Правильный выбор.

Колдун понимал это каждой чешуйкой своего нового тела, каждым изгибом хребта, каждой каплей того, что теперь текло в нём вместо крови, но…

Новорождённому куденку нужна была кровь. Не та чёрная жижа, что сочилась из ран его мёртвых собратьев. Не та застывшая муть, что хлюпала под лапами в глубинах этого царства. Нет. Ему нужна была кровь живая – свежая, горячая, пульсирующая жизнью, которую можно вырвать, выпить, присвоить. Кровь, которая бежит только по жилам существ из яви – тёплых, смертных, таких хрупких… и таких недосягаемых здесь…

Маленькое тельце в его лапах судорожно дёрнулось. Раз. Другой. И затихло. Не издохло – нет, пока ещё нет, – но замерло на той тонкой грани, за которой начинается необратимое.

Необратимое, которое колдун никак не мог допустить.

Иначе всё было зря…

Нет, время было роскошью, которую сейчас он не мог себе позволить. Ему нужно наверх. Туда, где небезопасно, туда, где три изрыгающие пламя змеиные головы всё ещё рыскали в поисках добычи – и он, ослабленный станет для них даже не добычей, а так закуской.

Но выбора у него не было.

Куденок слабел с каждым мгновением, и вместе с ним таяла последняя надежда – на месть, на будущее, на всё, ради чего он прошёл через смерть и вернулся. Не для того он принес себя в жертву и выгрыз себе путь из небытия, чтобы теперь отсиживаться в тенях, пока единственная его надежда гаснет у него на лапах.

Зверозмей стиснул челюсти так, что клыки заскрежетали друг о друга.

Будь что будет.

Он двинулся вверх – туда, где тьма становилась всё реже, всё прозрачнее, туда, где уже начинало сочиться сквозь прорехи мироздания чужое, враждебное сияние – бледное, розовеющее, как свежая рана на теле ночи. Явь готовилась встретить рассвет, и первые его отблески уже пробивались в Навь, обжигая даже на расстоянии. Каждый шаг давался тяжело – не потому что тело отказывало, а потому что разум кричал, вопил, умолял повернуть назад. Но он не слушал.

Навь отпускала его с явной с неохотой – цеплялась, тянула обратно в благословенную глубину, но он рвался вверх, и она сдалась…

Он всплыл на поверхность, как утопленник из омута – медленно, тяжело, дрожащий всем телом, ободранный переходом, задыхающийся, с умирающим куденком в лапах и с единственной мыслью, пульсирующей в черепе:

Кровь. Найти кровь. Любой ценой и как можно скорей.

Мирослав лежал в овраге, укрытый лапником, и зализывал обожжённый бок.

Язык двигался сам, без участия мысли – мерно, методично, как делал сотни раз до этого, после сотен схваток, когда раны были неизбежной платой за победу. Ну или просто за полученную от врага трепку.

Боль не знала жалости – глубокая, выворачивающая наизнанку, пульсирующая с каждым ударом сердца, – но он уже смирился с ней, отодвинул на край сознания.

Терпимо. Заживёт.

Милостью богов на нём всегда заживало быстро – не за дни, как на людях, а за часы. Несколько часов покоя, а ещё лучше сна – и от ожогов останутся лишь розовые проплешины на шкуре, которые тоже ещё через несколько часов покроются новенькой, блестящей шерстью.

Он уже почти задремал, когда его ноздри уловили…

Он даже не сразу понял, что именно изменилось. Просто ноздри вдруг сами собой дрогнули, втягивая воздух глубже, жаднее, чем мгновение назад.

Ветер.

Ветер переменился.

Ещё недавно он нёс только гарь – тяжёлый, удушливый дух палёной шерсти и горелого дерева, которым теперь, казалось, пропитался весь лес до последней хвоинки. А теперь к нему примешалось иное.

Смрад?..

Ноздри раздулись, вбирая запах, разбирая его на составные, как охотник разбирает след.

Тухлая вода?.. Стоячая, мёртвая, из тех омутов, в которые даже скотина не суётся на водопой.

Сырая земля?.. Нет, не просто сырая, могильная. И снова нет, точнее, не совсем… смердело чем-то более глубинным, тем, что лежит ещё ниже – под могилами, под корнями. И снова нет, не прахом, не тленом – смерть пахнет иначе, честнее, что ли?.. А это… это было то, что приходит после смерти и отказывается уходить, то от чего шерсть на его загривке встала дыбом сама собой…